Приоткрылась дверь, и в щелку просочился Пытающий — в белоснежной, перекрахмаленной до кола сорочке, при ярком в цветочек галстуке, подтянутый, свеженький. Сыркин поднял на него невидящие глаза, сначала не въехал, а потом, когда въехал, даже расстроился. Пытающий держал в руках раскаленный утюг с небрежно перекинутым через плечо проводом. Вот тебе на! Тимоти был уверен, что даже и тут, в России, утюги, электродрели и прочие допотопные методы давно отошли в прошлое, уступив место новым, более изощренным пыточным технологиям. Ему стало скучно. Этот простой трюк с утюгом они проходили в айовской разведшколе на первом курсе — достаточно напрячь мускулы живота и медитативно сосредоточиться на чувстве холода, все.
Пытающий вежливо поздоровался и поискал глазами розетку. Подключив утюг и проверив его на шипение слюнявым пальцем, он обратился к пытаемому: «Будьте любезны, пододвиньтесь сюда с вашим стулом — до вас провод не достает, снимите пиджак, поднимите на животе рубашку и попридержите ее подбородком», — произнес он равнодушным тоном врача, готовящегося хоть и к болезненным, но жизненно важным для самого пациента процедурам. «Пхошу, извольте», — с готовностью отозвался Сыркин. И тут у него застучали зубы. Мелкая дрожь покатилась по телу, и он не смог вытащить рубашку из брюк. «Что за позо
Тимоти годами не упражнялся по старым забытым темам: «утюг», «дрель», «пила» и — явно переборщил. Ему представлялось, будто сидит он голый на снежной пустыне, обдуваемый ледяными ветрами. Как и тогда, лет двадцать назад, когда его вертолет разбился на льдине за Южным полюсом и его, окоченевшего до сосульки, подобрала полярная экспедиция, Тимоти стремительно замерзал. «Участь моя
В народе прошел слух о смерти Степана. Шептали о кремлевских пыточных камерах, где вакуумом через поры высасывают всю кровь, и человек испускает дух, как пробитая велосипедная шина. Более умеренно настроенные поговаривали о загадочном похищении поэта, проводя историческую параллель с бесследно пропавшим Хармсом. И только еврейские экстремисты продолжали писать листовки, высмеивая мракобесие улицы и объясняя исчезновение Пиздодуева побегом последнего за рубеж. Но их листовок никто не читал. Люди хотели лишь одного — какой-то определенности. И порешили на том, что если отопрут тайные книжные склады и пустят народ посмотреть, а также покажут народу тело поэта в крестах, то — «такой вариант будет признан удобоваримым».
Наконец, добрались до штаба. Бальзамир, не стесняясь Степана, всю дорогу грязно ругался. Ехали огородами, объезжая народ, который, как переспелая ягода, высыпал прямо на улицу. Одни сгрудились под мертвыми репродукторами, в надежде воздевая лица. Другие запрудили проезжую часть, поскольку оппозиционеры-подпольщики кидались из окон подгнившими помидорами, скверно обзывая «тупую толпу». Третьи клубились на площадях в ожидании пришлых, хоть бы и из варягов, ораторов. Демонстранты свернули в трубочки лозунги, а казаки, засевшие за Красной Пресней, задумчиво покуривали чубуки, подкручивая седые усы и загадочно улыбаясь. Так или сяк, все ждали. Народ был в растерянности, и желающие могли его брать голыми руками.
Наподобие лампочки без абажура, слепяще горела луна. За ней, переминаясь с ноги на ногу, топтались звезды. Медленно опрокинулся в никуда пустой ковш Малой Медведицы. Млечный Путь тощим хвостом касался края земли.
Штаб был наводнен лягушатниками, которые сновали с деловым видом туда и сюда, перенося с места на место бумаги и жоподержатели. Ввиду крайней секретности операции гроб вносили в том же составе с черного входа. Промочив полой выпроставшейся рубахи, прямо поверх очков, взмокшее от пота лицо, Пиздодуев обнаружил себя в небольшом помещении без окон, стены которого были обиты листовым железом. Гроб опустили на два стула, в углу стоял лом, более ничего в комнате не было. Восковой, напрягшись что было сил, потянул железную дверь. Дверь с визгом захлопнулась. «Вот и все, — смекнул Пиздодуев, — вот такие, Мирон Миронович, пироги…»
