Блестящее одиночество полностью

Рука начала чернеть и теперь не болит, просто как плеть болтается. Что-то похожее на гангрену, а у меня еще два дела не сделаны — состряпать Любоньке завещание и историю записать. Чернила даже нашлись, мы их не выпили (шутка). Только никак не пойму, за что прежде хвататься? Завещание — штука серьезная, ведь не в деньгах совсем дело. Придется, по обычаю предков, коих в наличии не имеется, рассказывать Любе про святая святых — про aurea mediocritas[37], а главное — в защиту алтарей и очагов речь держать. Но что прикажете делать, если при одной мысли об этом постыдная немота охватывает? Какие напутственные слова Любе сказать? Куда девчонку направить? «Благоговей перед следами прошлого»? Или наоборот: «Понять — значит простить»? Ни то ни другое меня не устраивает. Понимание Любу убьет, пусть лучше бездны останутся, девочкой не изученные. Что касается «следов прошлого», то — за вычетом тех же бездн — их как бы и нет; одна в другую проваливается, ни о чем больше не ведая. Abyss us abyssum invocat[38]. Голова идет кругом. Начну, пожалуй, с истории. А там будет видно, лучших советчиков, чем мертвые, не найти.

Прямо на столе странички оставлю, бумагу не спиздят: кому надо? Макаю перо в чернила, заношу здоровую руку, другая, раскачиваясь словно маятник, минуты отсчитывает.

ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ!

Времени у меня мало, поэтому не спешу. Спешат те, что всюду хотят поспеть, а я уже дотащилась. И вот сейчас только вижу, как одиноко стоит мой город!

С точки зрения здравого смысла я немного того, но sub specie aeterni[39] — вполне нормальна. Тупой ум бредет к истине через несуществующее материальное, не зная, что из ничего ничто не получается. Nota bene, характерная черта глупости — необъяснимость. На самом-то деле бесполезное куда нужнее необходимого. Идиоты же тянутся к общему обязательному. Так говорила моя мать, а теперь и я в этом уверена. Простите, у меня путается в голове, и жар возрастает. Моя тетка, девица, с пересохшим бесплодным лоном, когда впадает в беспамятство, роды неминуемо имитирует. Рожает через каждые пять минут и все, представьте, мальчиков. Когда-то, посетив сию обитель душевной скорби, я тетку спросила: «Зачем тебе столько парней, тетя?». — «Как же зачем? — говорит. — Они на войну строем уходят и все до единого погибают. Стране солдаты нужны, вечное пополнение». Спасибо, что Любонька — девочка. Впрочем, и так до нее не дотянетесь. Она далеко от вас спрятана — за морями да за лесами, в ларце да в яйце.

При этом хочу заметить, что близких людей я спасла. Они уже за пределами «всенародной мобилизации». Странно, но ваша война — безразмерная, растяжимая — даже до стариков и детей докатывается, с которыми вы воюете, не зная ни сна, ни отдохновения. Что ж, буду продолжать и дальше бесчинствовать, если дело того требует. Предстоит еще с Ильей и Никитушкой разобраться, не оставлять же их вам на съедение? Как-никак, капитан последним уходит с тонущего корабля.

Перечисляю всех поименно, как на стене плача: мой дед Андрей, бабка Прасковья, отец мой и мать, шофер, Глаша, Лиза, Елизавета Вторая, Никита, Илюша и Макс. Из всего длинного списка одна королева из туманного Альбиона в живых и останется. Люба в счет не идет. Я ее к смертникам в штрафбате не причисляю, у нее еще шансы есть! Господи, прошу тебя об одном, сделай Любу посредственностью!

Кстати, предупреждаю, буду бросать перо и к мальчикам убегать. Никитушке время от времени губкой смачиваю уста, но он не глотает, языком только облизывается. Полотенцем холодный пот с лица вытираю и волосы, прилипшие к черному лбу, на макушку откидываю. Глажу его по рукам, по щеке; что-то там говорю, чтобы Никитушке страшно не было. Больше ничего сделать нельзя, других забот нет. А Илюшу мне надо воблой подкармливать и снежной водицей в гробу поить. Он молодцом, дольше Никиты продержится, хотя на спине уже пролежни глубиной в палец. О! Слышите ли сейчас? Звонит в мамин серебряный колокольчик. Побегу в светелку, проведаю. Рекламная пауза.