«Беру поезд на Чаринг-Кросс и, утомленный событиями, ложусь на сиденье и засыпаю. Меня будит кондуктор, этакий жлоб, абсолютно лишенный личности: „Вам плохо, сэр? Выпили? Сердце пошаливает? Помните ли название вашей станции?“ Он забросал меня пустыми вопросами, я не выдержал и говорю: „Засунь себе в жопу свой язык, если можно“. А он невозмутимо — свое: „Моим моральным долгом, сэр, является несение помощи нуждающимся…“. Я заорал: „Да не нуждаюсь я, дай мне поспать, дебил!“ А тот в ответ: „Ваша сонливость, сэр, вызывает беспокойство. У вас, полагаю, недиагностированный диабет, и я звоню в ‘скорую’…“. Уж тут я вскочил и — хряп хулигана по морде, тот копытами и накрылся, а я выпрыгнул на первой же станции».
Речь джентльмена записывали телевизионщики, радостно предвкушая, какую кучу говна они вывалят на правительство, обнародовав запись, и какие она может вызвать последствия, вплоть до скандала в правительстве и отставки целого кабинета. А я сидела и думала, как было бы хорошо, если бы меня прямо сейчас арестовали и заточили в крепость — лучше всего в Тауэр, где тишина и покой, нарушаемые разве что карканьем трехсотлетних, умудренных кровавой историей воронов. Меня начало клонить в сон.
«Когда я добрался до своей станции, — продолжал орать джентльмен у меня под ухом, — близились сумерки. Я зашел в магазин, чтобы купить немного еды на вечер. „Будьте любезны, — обратился я к продавцу в отделе деликатесов, — взвесьте мне этой великолепной на вид ветчинки, — я ткнул в хрустальное отполированное стекло, — граммов двести“. Продавец надвинул на брови колпак и улыбнулся. „В том-то и дело, сэр, — сказал он, — эта „ветчинка“, как вы изволили выразиться, великолепна только на вид, но в сущности она несъедобна. Я не смогу ее
«Стоп! Снято!» — закричал в рупор взмыленный режиссер, взмахнув рукой. Телевизионщики засуетились. Стали слезать с деревьев и ограждений, сворачивать кабель, убирать в черные ящики аппаратуру. Погасли прожекторы, перестали жужжать камеры. И тут я заснула. И снилось мне, что сквер опустел и белки мечутся по траве, собирая пивные банки и прочую дребедень, брошенную митингующими. Таких сокровищ они отродясь не видали. У белок горят глаза-пуговки и трясутся лапы. Они торопятся, хотя зачем, конкурентов у них нет — лисы, шипя на толпу и пятясь, ушли подземными коридорами, ведущими на соседнее со сквером кладбище, и там, среди старых гробниц, в тишине окопались.
Когда я проснулась, возле меня гарцевали на лошадях двое полисменов.
Я протерла глаза и вскрикнула: «Ну вот, наконец-то! А то я вас заждалась и уже потеряла счет дням, которые тут просидела!» Положила узелок с остатками сухарей на колени и добавила: «Я готова». — «Мадам! — воскликнул первый полисмен, красуясь на своем скакуне, который, переступая с ноги на ногу, звонко цокал копытами. — О, я так счастлив, что вы готовы, но позвольте узнать — к чему? Буду рад служить вам посильной помощью». Полисмен ласково улыбнулся. Вздохнув, я ответила: «Говорят, я убила свою соседку, миссис Хамильтон, выстрелив в нее три раза из пистолета. Сначала обвинение казалось мне абсурдным, но теперь я и сама так думаю». — «О! Вы убили эту омерзительную старуху, которая строчила на вас жалобы! Джон, — обратился он ко второму полисмену, — вычеркни ведьму из списка „Так и не сделанное“». Второй полисмен спешился, открыл сумочку, пристегнутую к седлу, вынул блокнот, ручку, полистал, нашел страницу и вычеркнул.
