Бо сжал снег, превратив его в каменный лед. Щека сразу заледенела, смыв с кожи боль. Густой туман медленно полетел в холодное небо и загорелся большим кругом, освещая долину с двух сторон. Бо встал, поправляя белую рясу. Одернул хорагай за спиной и двинулся на гору. Туда, где прятался разрушенный храм богини Бэнтэн.
II
Голоса хорагаев кричали со всех сторон, разрывая тишину в клочья. Сон Момо спрятался в ссадины на локтях. Боль заполнила бочку доверху и пролилась бы через край, если бы не тяжелая крышка. Земля била снизу пинками тысячи ног. Поймав ритм ударов, Момо уперся локтями в шершавые стены, стукнул головой крышку, и разбуженная ночь тут же зазвенела в ушах. Удары теперь сыпались отовсюду. Рядом с бочкой рычало чье-то дыхание, а в ответ ему, сливаясь с ветром, завывал крик. Ярость зажгла сердце Момо.
Шика!
Момо надавил на крышку сильнее. Та не сдвинулась ни на миллиметр. Он не сдался. Плач звенел, разрывая его душу, ярость собирала плечи в пружины. Он надавил еще.
Снова. И снова.
Вдох. Шумный выдох. Вдох.
Плач Шики гремел все громче, вырываясь из соседней бочки. Боль Момо, все еще запертая, хлынула из глаз.
Вдох. Шумный выдох. Вдох.
Крышка дернулась и тут же упала обратно, ослепив Момо. Он опустил руки, провожая плач Шики куда-то вниз, все дальше и дальше. Шика будто навсегда исчезала, выдирая из груди Момо половину сердца. И чем тише становился ее голос, тем сильнее ярился Момо.
Когда ярость полилась через край, он вытянул перед собой ладони. Плечи напряглись и выстрелили длинным криком, тут же сорвавшимся на рык. Занозы впились в Момо, будто зубы призраков, но сдаваться он не собирался. Момо качнулся вперед. Туда, где потух голос Шики.
Он раскачивался снова. И снова. И снова.
Стены бочки мотались. Пинки бередили под ней ледяную корку.
Вдох. Шумный выдох. Вдох.
Ярость кинула Момо вперед, заполнив бочку раскаленной киноварью. Ночь закружилась, глухо хлопая по склонам. Бочка полетела вниз, скинув тяжелую крышку. Внутри билось мальчишеское тело, бездыханное, будто тряпичная кукла.
III
— Вставай, Момо-сан! Ну же, давай!
Монах Бо растер горсть снега по лицу Момо и подставил ладонь к его губам. Дыхание коснулось пальцев и снова ослабело. Тогда Бо свел руки в молитвенный жест. Губы зашевелились в немой сутре.
Слова не давались, путались, слетая с языка Бо морозными клубами. Мальчик, его сын, недвижно лежал на белом снегу, утыканном щепками. Момо был похож на моллюска, которого вытащили на берег, чтобы сделать из панциря хорагай. Тонкая кожа вспухла, голова покрылась багровой коркой. Из Момо, исколотого клыками заноз, уходила жизнь.
Вода с огнем. Сера со ртутью. Снег с туманом.
Бо прекратил сутру и положил ладонь на грудь Момо. Второй рукой он надавил на тело. Момо рыкнул и снова затих. Тогда Бо бережно поднял багровую голову, перекладывая Момо себе на руки.
Горный день настигал Бо тенью минувшей ночи. Сорванные свитки краснели на ступенях храма, путались в сломанных сливах у пагоды. Сердце Бо, обожженное взглядом разодранной сутры, ярилось. Он с трудом открыл сорванную с петель дверь и положил Момо в ноги Бэнтэн. Так, как когда-то Касуми положила его самого. Так, как приносят дар богам, выпрашивая удачу…
Бо поднял голову. Бэнтэн смотрела надменно, будто грозила монаху Бо.
— Я служил тебе все годы, у меня больше ничего нет.
Глаза у статуи загорелись рубиновой яростью. Снежная пыль падала на Бэнтэн через дырявую крышу, слетая на стены. Тепла в маленькой пагоде вдруг стало так много, что Бо показалось, будто киноварь заливает его кипучим морем.
— Верни ему жизнь и забирай, что найдешь, — прорычал Бо.
Над разбитой крышей засвистела метель, остужая пагоду хлопьями льда. Бо обернул Момо в свою робу, оставив себе тонкое кимоно. Вокруг тела тут же собралась ледяная пленка.
Подышав на пальцы, Бо сложил их в молитвенный жест и принялся упрашивать богиню. Слова спотыкались о зубы, дрожали, сбывали дыхание. Наконец, Бэнтэн потушила свой взгляд.
За спиной Бо открылась тяжелая дверь. Богиня прогнала монаха прочь.
IV
Момо очнулся от ее плача.
В темноте, порезанной блеклой дымкой, дрожала глухая тишина. Еле заметные копья закатного света врезались в пол, пронизывая пагоду сверху.
Боль каталась по позвоночнику, голову резали порванные струны. Каждое движение будто оставляло на теле Момо рану. Он медленно привстал, оглядывая темноту, пытался высмотреть в ней Шику, думал, будто та прячется. Он позвал:
— Шика-тян, это я. Это я, Момотаро, не бойся.
Тишина на копьях заплясала красной пылью, будто била Момо по голове, пересчитывая занозы на позвоночнике. Он попробовал поднять руки. Ссадины уперлись в ткань робы, тугой узел перевязал его на несколько кругов и кончался где-то на коленях.
Стиснув зубы, Момо извивался на полу, пытаясь выползти из белой шкуры. Наконец он подтянулся, почти сложился пополам, кусая узел. Его ярость рычала. Узел слабел. И вот роба выпустила обессиленное тело, и Момо вырос в звенящей пустоте.
Вдох. Шумный выдох. Вдох.
По углам снова пронесся ее плач.