— Содружество согласилось снять с вас обвинение в нападении на офицера полиции. Но в обмен на это они попросили обратиться в суд с обвинением в хранении наркотиков гораздо раньше, чем мне было бы удобно.
— И как скоро это случится?
— Мы проверили список заседаний судьи Роббинса в Окружном суде, и у него есть возможность на один день взяться за процесс девятого апреля.
Как говорится, и к гадалке не ходи: 9 апреля было стопудово раньше, чем 18 мая! Возможность вернуть Алекса на месяц раньше превосходила все мои ожидания. Я почти вскочила со стула.
— Я готова, — быстро ответила я.
— Стоп, стоп, подождите минутку, — сказал мой всегда-так-медленно-говорящий адвокат. — Я хочу все обдумать. Я понимаю, как приятно сознавать освобождение от обвинения в нападении, но обвинение в хранении наркотиков — вещь гораздо более серьезная. Будем тянуть четыре недели, чтобы как следует подготовить защиту. Не так уж это много времени. Мой дедушка всегда говорил: «Тише едешь, дальше будешь».
Похоже, этот человек считал, что ему принадлежит все время на свете. Апрель, май или июнь — какая ему разница. Он не мог понять, что внутри меня тикают часы, и каждая отбитая секунда сопровождается взрывом. Этих месяцев жизни Алекса мне уже никогда не вернуть. Они были так драгоценны. Я читала книги о воспитании детей. Все они подчеркивали, насколько важна каждая фаза развития, особенно в первый год жизни. Имел значение каждый месяц. Каждый
Может, с моей стороны и было глупо спешить с судом. Но в отличие от мистера Ханиуэлла — а также прокурора, и судьи, и всех остальных — я по-прежнему верила в свою невиновность. Именно поэтому я и сказала все то, что сказала.
— Все будет хорошо, — произнесла я. — Я согласна на эту сделку.
Мистер Ханиуэлл посмотрел на меня так, словно я внезапно нанесла ему сокрушительный удар.
— Хорошо. Значит, девятое апреля, — сказал он, затем кивнул в сторону прокуратуры.
За этим последовала длительная дискуссия о подходящей сумме залога по делу о хранении наркотиков. В конце концов мистер Ханиуэлл заставил Содружество согласиться на 40 000 долларов. Возможно, мне бы удалось взять кредит в 20 000 долларов, под обеспечение, но кому-то так или иначе придется откуда-то взять десять процентов от других 20 000 долларов.
Я знала, что у Тедди столько нет. У Бена тоже — если, конечно, он еще не успел сбежать на Север — даже если его карта обслуживалась по специальному плану, предусматривавшему расторжение брака.
После того как это было улажено, судья объявил об окончании трансляции из главного окружного суда. Как только он встал, камера в здании суда начала поворачиваться вправо, и судья пропал из кадра. Я продолжала смотреть на экран, пока его весь не занял стол клерка; потом фон сменился стеной, потом — прокурорским столом.
К тому времени, когда камера остановилась, она была направлена назад на галерею, которая была почти пуста: там сидел лишь один человек.
Это был Маркус Петерсон. Я почувствовала огромный прилив благодарности за это неожиданное проявление доброты. Увидеть его даже мельком было все равно что на заброшенном пустыре обнаружить прекрасный розовый куст.
— Маркус! — крикнула я. — Спасибо! Спасибо что пришел! Ты лучший!
Однако было очевидно, что Маркус меня не слышит. Скорее всего, трансляция уже была отключена.
— Хорошо, Баррик, давай, — сказал охранник. — Пошли.
— Это же Маркус! — сказала я, как будто это имя могло ему о чем-то сказать.
— Угу-угу, — ответил он. — Пошли.
К тому времени экран уже совершенно опустел.
Воспоминание о том, что я видела моего друга всего два часа назад, продолжало греть мне душу. Тут подошел тот же самый охранник.
— Давай, Баррик, — сказал он. — Собирай вещи.
— Меня выпускают под залог? — спросила я.
Он кивнул.
Маркус. Это должен быть он. Маркус никогда не выставлял это напоказ, но у его семьи водились кое-какие деньги — по крайней мере, достаточные для того, чтобы ему не нужно было считать копейки, как нам.
Я поспешно собрала бюстгальтеры и нижнее белье, свернула их в клубок, потом расписалась за получение джинсов и толстовки. Быстро переодевшись и попытавшись придать волосам сколько-нибудь презентабельный вид, я вышла в зал ожидания.
И, конечно же, он был там. Когда мы впервые встретились пятью годами ранее, мне было двадцать шесть лет, а Маркусу — тридцать четыре: это заставляло меня думать, что он на целую половину поколения старше меня. Но как только мы стали друзьями, я уже никогда не замечала этой разницы в возрасте. То ли я была старовата душой, то ли он ей слишком молод, но мы, что называется, нашли друг друга. Не думаю, что у нас хоть раз был неприятный разговор или возникал неловкий момент.
С тех пор как на моем горизонте появился Бен, он божился, что щедрость Маркуса по отношению ко мне была мотивирована чувствами, которые заходили далеко за пределы обычной дружбы. Как-то Бен заметил, что Маркус обладает магической способностью материализовываться всякий раз, как только у меня возникает желание потусоваться.
