Марьянкой он стал её называть после их первой ночи, и ей это ласковое имя безумно нравилось. В нём было что-то гармонично-музыкальное, весёлое и жизнерадостное, самое то, что принимал её характер.
Не обращая внимания на собравшихся вокруг харбинцев, скорее, даже не замечая их, они обнялись и поцеловались.
Кто-то радостно захлопал в ладоши, аплодисменты дружно подхватили, кто-то крикнул «ура», а виновники вспыхнувшего ажиотажа, даже не оглянувшись на сочувствующих им людей, пошли куда глаза глядят, плечом к плечу, не разнимая рук.
Но, пока шли, что-то начало меняться. Сначала разъединились плечи, потом Марьяна отняла свою руку, чтобы поправить волосы, взлохмаченные налетевшим с реки ветерком, поправила, однако к руке Мищенко не вернула. Да ещё искоса глянула на него: как отнесётся? Он не повернул головы, но по заострившейся скуле она поняла: стиснул зубы, значит, отметил.
Несколько шагов шли врозь, потом его рука нашла её и стиснула так, что Марьяна едва не вскрикнула от боли, но – вытерпела.
Они вышли на берег Сунгари, на аллею, где липы и вязы уже подросли и радовали первым осенним золотом в густой листве. Сели на скамью, наполовину укрытую разросшимся кустом акации. Мищенко потянулся поцеловать, но Марьяна неожиданно отстранилась, да так резко, что треснула деревянная спинка скамьи. Он удивлённо взглянул на спинку, на Марьяну – она ответила:
– Пересохла, однако.
Он понял по-своему, седоватые усы шевельнулись в невесёлой усмешке.
– Ты давно в Харбине? – спросила она.
– Два дня как приехал. Мой штаб в Гирине. Верней сказать, уже не мой, а Сводного кавалерийского корпуса. Меня переводят на Кавказ, послезавтра утром отбываю. Это какое-то чудо, что встретил тебя!.. – На мгновение задержался и добавил: – Просто счастье!
Прозвучало неуверенно и оттого немного фальшиво. Он поцеловал ей руку. Она не отняла, но и не ответила. Вспыхнувшая близость угасала на глазах, но тлел ещё уголёк надежды. На что надежды – она не знала, ведь прошло почти два года, два ужасных года!
– У тебя есть женщина? – спросила Марьяна.
– Нет и не было, – твёрдо ответил он, и она поверила, хотя он и не сказал: «После тебя».
Впрочем, если бы какая-то и появилась, он имел на это право. Марьяна была уверена, что Павел Иванович вернулся в Яньтай за ней, но не нашёл – и нет в том его вины, так сложилось! – а столь сильному, решительному и деятельному мужчине быть без женщины не годится: половины силы лишается, а то и больше.
– Ты где-то служишь? – спросил он.
– В госпитале. Санитаркой.
– Поедешь со мной.
Он не спросил, свободна ли она, хочет ли ехать, просто объявил, что поедет. Раньше, в сравнении с мягким, добродушным Семёном Ваграновым, такое заявление привело бы её в восторг, но теперь, после почти двух лет плена, она восприняла его как бесцеремонность и рассердилась: да что она, шлюха, что ли, военно-полевая? Поэтому ответила довольно резко:
– Я вам не жена.
Больше, чем смысл сказанного, Мищенко уязвило это «вам».
– Марьянка, дорогая, – голос его дрогнул, – я чем-то тебя обидел?
Ей вдруг стало стыдно: а за что, по правде, она с ним так поступает? Ведь тогда, в тысяча девятисотом, она сама ему навязалась, что ж теперь корить?
Она взяла его за руку, погладила сухую кожу на запястье:
– Прости, Павел Иванович. Это я тебя обидела.
Он обрадовался возвращению «тебя», но не подал виду.
Посидели, помолчали, глядя, как солнце, играя с перистыми облачками – то спрячется за ними, то выглянет и сияет, – дарит земле последнее нежаркое тепло. За спиной разноголосо шумела Китайская улица – средоточие торгового Харбина.
– Красивый стал наш город, – сказала Марьяна. – Помнишь, какой был до войны? Мазанки, деревянных домов раз-два и обчёлся. А теперь столько каменных дворцов!
– То ли ещё будет, – подтвердил Мищенко. – Строят и строят. Жалко уезжать. И китайцы мне нравятся. Добродушный народ, дружелюбный. На нас, русских, похожи. Не то что японцы.
– Люди разные, – сказала Марьяна. – В любом народе есть плохие, а есть хорошие.
– Так-то оно так, но у русских хороших всё-таки больше.
– Ладно, – засмеялась Марьяна. – Слушай, ты ведь, наверно, с утра хорошо позавтракал, а я с ночного дежурства, голодная как собака.
Мищенко вскочил:
– Пойдём ко мне в гостиницу, там неплохой ресторан. Пообедаем.
– А потом? – лукаво улыбнулась Марьяна. А себе сказала: «Ну, ты и стерва, провокаторша!»
Его голос заметно дрогнул:
– Тебе когда на службу?
– Завтра в ночь.
– Выходит, сутки в нашем полном распоряжении. Отпразднуем встречу и попрощаемся.
Всё получилось, как выразился метрдотель ресторана «Астория», по высшему разряду: и роскошный обед, и ужин в номере гостиницы при свечах, и прощальный обед. В день разлуки обошлись без завтрака, потому что оторваться друг от друга было выше их вроде бы неиссякаемых сил. Они словно навёрстывали все потерянные за два года ночи.
