Полиция поднималась по лестнице, не давая малейшей возможности её миновать. Сяосун долго не раздумывал: он перемахнул через перила и зигзагами слетел вниз, успевая то ногами, то руками отталкиваться от ступенек и кованых решёток лестничного ограждения. Полицейские – их было трое – даже головы не успели повернуть на пролетевшее тело, а Сяосун уже был внизу, в холле первого этажа. Консьерж встал у него на пути, но китаец отбросил его простым взмахом руки и скрылся за дверью.
Когда полицейские ворвались в квартиру, они застали на полу двух убитых, по виду настоящих головорезов, и рядом с ними сидящего мужчину с окровавленной головой, молодая женщина перевязывала рану какой-то тряпкой; четвёртый мужчина стоял над ними с револьвером в руке.
Показания в полиции были просты: в квартиру, где в гостях у санитарки госпиталя Марьяны Шлыковой были её знакомые, ворвались три вооружённых грабителя, завязалась схватка, в которой гражданин Семёнов (так назвался Дмитрий) отобрал у главного грабителя револьвер и застрелил двух бандитов. Главный, китаец, успел ранить гражданина Парфёнова (то бишь Павла) и скрыться.
В полиции признали убитых. Правда, как-то косвенно. Предположили, что это члены неуловимой банды, грабившей магазины и квартиры. Возможно, их клички Бурят и Чалдон. А китаец, судя по описанию, вероятно, один из главарей и даже, может быть, самый главный, известный под кличкой Макака. На том и успокоились.
Дмитрий и Павел устроились на работу в паровозное депо станции Харбин. Марьяна по-прежнему дежурила в госпитале и два-три раза в неделю возвращалась по-темну. Павел ходил её встречать. Дмитрий тоже пытался пристроиться, но Черных решил, что обеспечивать безопасность родственницы должен именно он, а Дмитрий чахоточный и опасен для Марьяны. В этом был резон, и Вагранов отстал. К тому же в депо обнаружились несколько марксистов неопределённого толка, и он примкнул к ним, намереваясь организовать из них ячейку. Правда, не выбрал, какого толка, то ли большевиков, то ли эсеров. Ему нравились и те, и другие своей бескомпромиссностью и готовностью к боевым акциям.
Вечером, дней через десять после происшествия в квартире, Павел, уже по обыкновению, ждал Марьяну возле ворот госпиталя. Было пусто, темно и промозгло. Зима шла к Новому году, но снега выпало мало, и тот был сырой. Павел в ватной куртке озяб и торопил время, ему казалось, что Марьяна задерживается, и он заглазно материл всех, кто мог воспрепятствовать её уходу. Особенно доставалось тем, кто, по его мнению, делал это намеренно, желая приударить за молодой красивой женщиной. Павел и сам был бы не прочь, несмотря на разницу в возрасте – Марьяна была старше на пять лет, – но опасался, что это станет известно Еленке. Не без оснований он полагал, что та не простит даже лёгкое ухаживание (флирт, как говорил более образованный Дмитрий), не говоря уже о чём-то более серьёзном. А по большому счёту, жену он любил.
Впервые что-то такое Павел почувствовал в те необыкновенные минуты, когда увидел, как она, обнажённая и прекрасная в своей обнажённости, летит над урезом воды на радужных крыльях брызг и кричит: «Свобода-а-а!..» До того момента она ему просто нравилась, он начал с ней заигрывать в пику Цзинь, не предполагая, что игра может перейти во что-то большое и серьёзное, но это случилось, и оказалось, что такое преображение удивительно и прекрасно. Хотя, подолгу находясь вдалеке от неё, начинал чувствовать нехватку внутри себя чего-то важного, без чего жизнь становилась тусклой и унылой, и внимание невольно задерживалось на молодых красивых женщинах, пусть на короткое время, но возбуждая мужское естество.
– Ну, наконец-то, – не сдержался он, увидев выходящую из ворот госпиталя Марьяну.
– Замёрз? – весело спросила она. – А нечего было напрашиваться в провожатые.
Он приобнял её за плечи, и они пошли по слабо освещённой улице с редкими прохожими. Госпиталь входил в комплекс Центральной больницы, но находился на территории Старого города, а квартира инженера Вагранова – на Бульварном проспекте, в Новом городе. Надо было подняться на виадук, переброшенный через железную дорогу, обойти Центральную больницу по Новоторговой, выйти к Бульварному и по нему идти до Технической улицы.
Где-то далеко, должно быть, на Китайской, в царстве магазинов и ресторанов, играла духовая музыка, взрывались разноцветные петарды и наверняка было празднично и весело. Павел не отказался бы посидеть там в какой-нибудь недорогой забегаловке, но он был уверен, что Марьяна откажется, скажет, что устала, а на самом деле просто у них нет денег, ни одной лишней копейки, ни одного ляна.
«Вот почему так, – думал он, – кто-то вкалывает до потёмок в глазах и получает за свой труд гроши, а кто-то даже пальцем не пошевельнёт, а карманы набиты ассигнациями?»
Павел не углублялся в дебри товарно-денежных отношений, разработанных товарищем Карлом Марксом, хотя и считался слушателем кружка, который взял в свои руки Дмитрий Вагранов. Для ненависти к богатеям ему вполне хватало двух классов церковноприходской школы.
