Вагранов припоздал. Чаншунь было решил, что он вообще не придёт, но в дверь постучали, кто-то из гостей распахнул её, и на пороге возникла стройная фигурка в беличьей шубке и шапке. На мехе поблескивал не успевший стаять снег, а в пушистом обрамлении вырисовывалось женское лицо – розовощёкое и тонкобровое, с чертами, словно нарисованными лёгкими прикосновениями тончайшей кисти мастера гохуа[19]. За её спиной крупно возвышалось какое-то тёмное создание, которое на поверку оказалось закутанным в шинель их марксистским учителем Дмитрием Ваграновым.
– А морозец знатный! – со вкусом произнёс Вагранов строчку из некрасовского «Генерала Топтыгина», однако никто на это не обратил внимания, потому что все взоры были обращены на его спутницу, которая переступила порог, произнеся приветствие «нихао», сняла шапку, стряхнув с неё остатки снега, и предстала, как говорится, во всей красе.
Чаншунь испытал самое настоящее потрясение, оттого что в его комнате появилась та самая женщина, сестра Сяосуна, познакомиться с которой в Яньтае у него не хватило духу, но которая не выходила у него из головы, можно сказать, все минувшие годы. По крайней мере, не было дня, чтобы он не вспоминал её и не мечтал снова встретиться. Она приходила к нему во сне и признавалась в любви, и они любили друг друга, порою неистово, сгорая от страсти, порою мягко и нежно лаская друг друга.
Чаншунь знал, что ему никто не нужен, кроме неё, и верил, что когда-нибудь они встретятся и уже не расстанутся никогда. И вот этот миг наступил. Весь мир замер: что – дальше?
Цзинь не запомнила имени красивого юноши с сединой в волосах, встреченного на шичане в Яньтае. Сяосун его назвал, но она была так неожиданно взволнована его обликом и тем, что он тоже пережил утопление, что имя проскользнуло мимо сознания, не оставив следа.
Сейчас он неожиданно возник перед ней, и она подумала, что это сама судьба повернулась наконец к ней дружелюбно улыбающимся лицом: давай, девушка, не упусти свой, может быть, единственный шанс. Волшебно-таинственное напряжение ожидания наполнило молчащую комнату.
– Здравствуй, – тихо сказала она.
– Здравствуй, – тихо ответил он.
Она расстегнула шубку и сбросила её на руки стоявшего за спиной Вагранова, тот молча принял, встряхнул и повесил на вешалку у двери. Потом забрал у Цзинь шапку и повесил туда же. И эти его действия, самые обыденные и неимоверно далёкие от сказочности ситуации, вернули Цзинь и Чаншуня к действительности.
Комната вновь наполнилась шумом, смехом, звоном стаканов и двуязычными разговорами: кто-то говорил по-русски, вставляя китайские слова, кто-то – наоборот – по-китайски с русскими вставками и добавлениями.
На Цзинь и Чаншуня подозрительно не обращали внимания: видимо, каким-то шестым или седьмым чувством осознали, что этим двоим надо и в компании побыть вдвоём. Их даже незаметно оттеснили в потайной уголок у окна.
– Я – Цзинь, – сказала она, протянув узкую ладошку.
– Знаю. А я – Дэ Чаншунь. – Он пожал тёплые пальцы.
– Да, вспомнила! Сяосун так тебя называл.
– А где он? Я давно его не видел.
– Я – тоже. Ты любишь детей?
– Очень! А почему ты спрашиваешь?
– У меня сын, Сяопин, ему шесть лет, и он остался дома один.
– Так пойдём скорей к нему! Ему же страшно одному!
– Я его уложила спать.
– Всё равно. Проснётся – испугается. Нельзя, чтобы дети пугались.
Это Чаншунь хорошо знал по себе.
Они выбрались из угла, протиснулись между гостей и вышли из комнаты, прихватив одежду. Чаншунь натянул свою рабочую куртку и помог одеться Цзинь.
– У тебя голова замёрзнет, – обеспокоилась она. – На улице метель.
Чаншунь вместо ответа извлёк из кармана куртки вязаный треух и нахлобучил на полуседую голову.
– Кто это тебе связал? – с неожиданной ноткой ревности спросила она.
– Да… одна русская девушка со станции Ашихэ, – небрежно сказал он.
– В тебя все влюбляются. – Цзинь хотела ехидно спросить, а получилось утверждение, да к тому же почти жалобное.
Они уже вышли из общежития, ветер ударил в лицо пригоршнями снежной крупки. Цзинь захлебнулась и закашлялась. Чаншунь обнял её, спрятал мокрое лицо на своей груди, она не отстранилась – наоборот, прильнула к нему и затихла, словно погрузившись в забытьё.
Так они простояли несколько минут, потом Цзинь вздрогнула: «Ой, Сяопин!» – и побежала по засыпанной снегом дорожке.
…Сяопин сладко спал на диванчике. Золотые кудряшки разметались по подушке. Цзинь и Чаншунь сидели прямо на полу, опираясь спинами о край кровати, стоявшей напротив дивана, и смотрели на ребёнка. Молчали. Никто из них не мог сказать, сколько времени это длилось. Потом Чаншунь взял Цзинь за руку, перебрал тонкие пальцы и поцеловал. Она встала и начала стелить постель. Чаншунь тоже встал и стоял, переминаясь, не зная, что дальше делать.
– Раздевайся, – вполголоса сказала Цзинь и вышла из комнаты.
Он стал раздеваться, от волнения путаясь то в рубашке, то в штанах. Когда Цзинь вернулась в шёлковом халатике, расшитом птицами и цветами, он всё ещё оставался полуодетым.
