Василий оглянулся на Цзинь, которая так и стояла, прислонясь спиной к дверному косяку, и чёрные глаза её были сухи и полны затаённой болью. Он подошёл к ней с Сяопином на руках; мальчик, не отпуская Василия, потянулся и обнял мать другой ручонкой. Так они и стояли – три головы вместе: крупная тёмноволосая с сединой на висках, чёрная поменьше и совсем маленькая золотая…
…Сяопин был накормлен и уложен спать, Цзинь и Дмитрий сидели за столом, пили чай и негромко разговаривали. Вагранов рассказал о налёте Сяосуна, перестрелке и об исчезновении Марьяны и Павла.
– В полицию обращался? – зная ответ, всё же спросила Цзинь.
– На второй день. Сначала подумал: вдруг Паша сбрендил и утащил её на Китайскую – погулять. А то ведь мы живём тут как бирюки. Я, правда, вечерами веду кружок политический, у Марьяны ночные дежурства в госпитале, а Павел учиться не хочет, и так, говорит, жизнью учёный, мог и свихнуться по-тихому.
– И что же полиция? – нетерпеливо спросила Цзинь.
– А ничего. В госпитале сказали: ушла нормально. Павел пошёл встречать – и всё! Как в воду канули. И брат твой больше не объявлялся.
– Может, слухи какие бродят среди людей?
– Да слухов-то полно. Говорят, в городе банда орудует, магазины грабят, пару банков почистили. Но всё вроде бы аккуратно, без кровопролития. А во главе её – китаец по кличке Макака. Судя по тому, как твой брат уходил от полиции, он Макака и есть.
Цзинь вздохнула и ничего не сказала.
Помолчали, потом Дмитрий осторожно сказал:
– Хороший у тебя сын. Умный, живой. Как он мне обрадовался!.. Ребёнку всё-таки нужен отец.
– Хватит ему русских отцов! – резко ответила Цзинь. – Я если выйду ещё раз замуж, только за китайца.
Дэ Чаншунь решил отметить свой двадцатый год рождения. Он уже закончил электротехническую школу при Управлении КВЖД, работал техником по наладке телефонной и телеграфной связи, получал неплохое жалованье, имел комнату в общежитии и потому посчитал, что имеет полное право впервые в жизни отметить с друзьями столь важную жизненную веху.
Работа его подразумевала полное одиночество: он ездил по вызовам на своём участке дороги и сам устранял неисправности. Девушки заглядывались на красивого парня с сединой в волосах, но он не обращал на них внимания. А друзьями своими считал членов марксистского кружка, которым руководил Дмитрий Вагранов. В кружке были одни мужчины, поэтому он очень удивился, когда Дмитрий в ответ на приглашение заявил, что придёт с девушкой.
– Ты не против? – спросил Вагранов, но его вопрос больше походил на утверждение.
– Нет, – неуверенно произнёс Чаншунь. – А кто она? Мы её знаем?
– Она вдова моего брата. Молодая, красивая. У неё ребёнок, сын шести лет. Мария Ефимовна, начальница узла связи, взяла её к себе телеграфисткой. Так ты не против?
– Я же сказал: не против, – более резко, чем хотел, ответил Чаншунь и ушёл по делам.
Семь лет прошло после благовещенского утопления, он давно понял, что русские, по сути своей, не звери, а тогда вели себя хуже зверей, потому что смертельно перепугались за себя, за свои семьи, свой город. Понял и, пожалуй, простил, однако полного доверия к ним не испытывал, в том числе и к Дмитрию. К тому же между ними начались трения на занятиях кружка.
Случилось так, что в руки Чаншуня попали листовки тайного общества Тунмынхуй, основанного хорошо известными среди образованных китайцев революционерами Хуан Сином, Сун Цзяожэнем и Сунь Чжуншанем, известным также под именем Сунь Ятсен. В листовках разъяснялись «три народных принципа» Сунь Ятсена: свержение цинской монархии (принцип нации), создание республики (принцип народной власти) и учреждение равных прав на землю (принцип народного благоденствия). Первые два принципа Чаншуня особо не волновали, а вот третий цеплял за живое, потому что семья Дэ была крестьянской и перебралась когда-то в Благовещенск, лишившись своей земли – её отобрал помещик. (Тогда-то дед Чаншуня и вспомнил, что учился каллиграфии.) За возвращение права на землю Чаншунь готов был драться с кем угодно и как угодно. Ради этого можно было и монархию свергнуть, и республику учредить. А рассуждения о происхождении капитала и прибавочной стоимости были, по его мнению, пусты и бесполезны. По крайней мере, для простого человека, каким он считал себя.
Узнав, что Вагранов придёт с женщиной, ещё несколько членов кружка захотели прийти с девушками, так что комната Чаншуня быстро стала напоминать пчелиный улей. Все двигались, о чём-то говорили, выпивали, закусывали, спорили, смеялись. Получалось безостановочное движение, и это было даже хорошо: если бы все сели за стол, половина осталась бы без места. А поскольку каждый гость в качестве подарка приносил с собой какое-нибудь угощение, то застолье получилось на славу.
