Белов, как самый трезвый, уехал на своей машине. Степана увез завскладом, тщедушный унылый язвенник, которому пить запретили еще в 72-м году и который всегда выручал начальство, когда начальству было угодно перебрать. Чернов и Петрович остались вдвоем и решили, что не грех бы добавить, и так добавляли полночи.
— М-м-м… — замычал Чернов, подивившись тому, что голос у него все-таки прорезался. Мычать было трудно, потому что во рту что-то цеплялось одно за другое, мешало, и звук выходил жалостливый и слабый.
Они добавляли и добавляли, и в середине ночи стало ясно, что привезенной водки не хватит и придется двинуть в дело резерв главного командования. Бутылка, которую накануне купил Чернов, собираясь как следует напиться, никак не находилась, и в конце концов они нашли под Степановым столом еще какую-то, довольно подозрительную, и — что самое скверное — местного производства. Но им было уже не до изысков.
Чернов, запивая скверной водкой свои подозрения и несчастья последних дней, долго и заунывно рассказывал о них Петровичу, который оказался человеком на редкость тонким и понимающим. Он слушал Чернова внимательно и даже кивал, пока еще мог кивать, и даже сочувствовал, пока еще мог сочувствовать, Хороший мужик.
Сейчас хороший мужик Петрович спал на раскладушке у противоположной стены, отвернувшись от Чернова, и Чернов, который уже почти все соображал, вдруг пожалел его — ему еще только предстоит проснуться и осознать, что он не в аду, а в конторке в Сафоново, и голова кружится, как у плохого космонавта на тренажере, и в желудке разлита не проваренная как следует огненная сталь, и лет все же не тридцать восемь…
— Петрович, вставай!.. — прохрипел Чернов. — Утро уже. На работу пора.
Петрович — ясное дело! — не шелохнулся.
Держась рукой за стену, Чернов поднялся с продавленного дивана и осторожно двинулся в сторону двери. Проклятая дверь заскрипела так, что опять пришлось прикрыть глаза и постоять некоторое время, успокаивая желудок, который от этого скрипа почему-то завязался мертвой петлей.
На улице было холодно и серо — очень рано. Птицы сонными голосами перекликались в ближнем лесу.
Вот черт побери. Днем, когда гудят машины, никаких птиц не слышно.
Может, и впрямь здесь нельзя строить? Вон тишина какая…
Покачиваясь и старательно контролируя каждое движение, Чернов пошел к вожделенному крану, из которого тоненькой струйкой подтекала: вода — даже отсюда был виден ее матовый ртутный блеск.
Сейчас он попьет холодной водички, и ему станет легче.
Потом он умоется и еще попьет. А потом еще. И будет пить сколько захочет, хоть до завтра.
Он пил долго, всхлипывая от удовольствия, и вода с привкусом железки казалась ему райским наслаждением, куда там «Баунти»! Потом умылся и вытер колкие щеки полой мятой рубахи, вытащенной из джинсов.
Стало легче, но все-таки не настолько, чтобы можно было продолжать жить.
Ну и ладно!.. Ну и черт с ним со всем!..
Рядом с длинным навесом, где обедали рабочие, примостилась фанерная будочка летнего душа, обращенная, как водится, к лесу передом, а ко всему остальному миру — задом.
Никто в этом душе отродясь не мылся — во-первых, потому, что было холодно, а во-вторых, потому, что особым пристрастием к чистоте строители не отличались.
Клацая зубами от холода, Вадим Чернов содрал с себя одежду и пошвырял ее на лавку. Поджимая пальцы ног на холодном и влажном песке, он мелкой рысью пробежал в будочку, втянул голову в плечи и отвернул ржавый вентиль.
— А-а-а!.. — завыл он протяжно, когда ледяная вода полилась из мятой алюминиевой насадки прямо на его больную голову. — А-а-а… твою мать!
Впрочем, выл и матерился он не слишком громко, чтобы не разбудить рабочих, спавших в вагончиках в какой-то сотне метров от него. Еще не хватает, чтобы кто-нибудь вышел и увидел голого, трясущегося от холода и похмелья шефа, принимающего в фанерной будочке летний душ!
Он выскочил из будочки, отряхиваясь, как мокрая собака, и приплясывая от холода, принялся напяливать на себя одежду.
«Ну что? — это было сказано голове, которая настороженно притихла. — Чья взяла? Моя или твоя?»
В мокрых носках ногам было противно, рубаха моментально прилипла к спине, зато вполне можно было жить дальше. И есть захотелось, хотя еще пять минут назад одна только мысль: о еде казалась совершенно убийственной.
— Петрович! — заорал Чернов вполне человеческим голосом. После утренней улицы дышать в вагончике было совсем уж нечем, поэтому снова пришлось строго прикрикнуть на желудок и первым делом распахнуть хлипкую раму. — Петрович, вставай, утро красит нежным светом стены древнего Кремля!..
Петрович продолжал спать.
— Давай-давай, сейчас чай станем пить, а я тебе не лорд-канцлер, а ты мне не английский король Эдуард, я тебе в постель подавать не стану! Петрович!
Однако прораб так и не поворачивался и вообще даже и не думал просыпаться.
Чернов притащил из соседней комнаты чайник, малодушно решив, что остатки вчерашнего пиршества уберет верная Зина — он ее об этом попросит, в ножки упадет! — включил его и подступил к прорабу всерьез.
