Болезнь началась с подозрений в адрес мужа, который всякий раз все позже и позже возвращался домой после поездок в Амстердам. Однажды вечером она со своей подругой проследила за ним. Сильно накрашенные, в модных пальто с поднятыми воротниками и в шляпах а-ля Пола Негри, [30]они, изменив голос, обратились к нему на амстердамском диалекте. Он не узнал жену, лицо которой было наполовину скрыто шляпой, под тусклым уличным фонарем. Когда же он готов уже был ответить на женский флирт, они изобразили крайнее удивление и, крепко взявшись под руки, поспешно удалились, оставив его в полном недоумении. Следующая фаза ее болезни наступила, когда он в очередной раз вернулся из столицы. Это был самый сильный приступ, останавливать который семейному врачу пришлось с помощью инъекций, после чего она впала в состояние глубокой депрессии, перемежавшейся вспышками ярости. В прошлом эта фаза предшествовала выздоровлению — выздоровлению, к которому она пришла весьма необычным способом.
Обо всем этом ее несведущие дети не имели ни малейшего понятия. Минимум их сексуального просвещения сводился к беспечному лозунгу матери: пусть природа делает свое дело. Но эта самая природа, после каждой ссоры толкающая мать в объятия главного обструкциониста, вызывала у них серьезные сомнения. Мысль о том, чтобы всю жизнь быть связанными с таким мужчиной, как их отец, была таким надежным средством предохранения, что ни одна из них ни разу не целовалась. Даже Мисс, с ее обтягивающими костюмчиками и крупным, алчным ртом. Их, однако, смущал тот факт, что на уровне подсознания мать все же сопротивлялась уготованной ей природой судьбе, подсовывая дочерям литературу по проблемам социального свойства: об отчаявшихся служанках, забеременевших от своих господ; о матерях, живущих в сырых подвалах с доброй дюжиной детей и страдающих от побоев забулдыг-мужей; о чернокожих рабынях, изнасилованных рабовладельцами, которые купили их за пару монет; о женщинах из произведений Эмиля Золя, Достоевского, Гарриэт Бичер-Стоу. Если это и была «полноценная жизнь», подчинявшаяся зову природы, то дочерей, собравшихся сейчас за столом, она пока обходила стороной. При каждом взрыве гнева, гремевшем наверху, они испуганно втягивали головы в плечи, как во время грозы, перед которой точно так же были бессильны.
В какой-то момент наверху все стихло. Без лишних объяснений мать встала с постели, нарядно оделась и молча, с отстраненным выражением лица вышла из дома. Озадаченные дети смотрели, как она на велосипеде исчезает в моросящем дожде. После обеда в дом доставили полутораметровую картину, импрессионистическое изображение многоводного края, к которому мать питала слабость: тяжелые грозовые тучи на серебристом небе отражались в глади озера, окруженного камышом и ивами. Мать, купившая картину у одного многообещающего художника, приехала следом — окончательно выздоровевшая, с мстительным румянцем на щеках. Картине отвели видное место в гостиной, над звуковой аппаратурой мужа, с которой она молчаливо конкурировала. В былые, безопасные времена муж обязательно объявил бы войну по случаю сей необдуманной покупки, однако теперь он лишь с деланным энтузиазмом обрадовался неожиданному выздоровлению. Меньше чем через год в результате заключенного перемирия родился последыш — Барт.
Непостижимость всех этих душевных треволнений Лотта восполняла музыкой. Там, по крайней мере, была отчетливая структура: упорядоченные ноты, ведомые тактом, выполняли каждая свою функцию в едином целом и бередили душу изощренной сыгранностью. После выпускного экзамена она с особым усердием занялась пением и теорией гармонии. Досадной мелочью было то, что пианино располагалось в одной комнате с проигрывателем. Продуманная расстановка: пока она упражнялась, в гостиную входил отец и с невинным видом заводил пластинку или же вытаскивал из шкафа книгу, призывая Лотту к тишине, так как хотел сосредоточиться. Она оторопело сидела за инструментом, холодный пот стекал по спине. Находясь с отцом в одном помещении, она больше не могла дышать — он забирал весь кислород. Она терпела демонстрацию его власти с закрытыми глазами, представляя себе идиллическую картину, где вся семья, одетая в черное, шествовала за гробом под аккомпанемент соловьиной трели.
В четвертый день рождения ее младшей сестры мечта эта, похоже, начала становиться былью. По дороге с работы отец собирался забрать в кондитерской заказ. Свой «харлей» он отдал в ремонт и попросил коллегу, такого же лихача, как и он, отвезти его домой. С тортом в одной руке и пакетом песочного печенья в другой он вышел из кондитерской и осторожно сел на заднее сиденье. Оберегая торт, с черепашьей скоростью они добрались до перекрестка, как вдруг слева на полном ходу выскочил мопед, водитель которого замешкался и не успел затормозить.
Неподвижное тело отца в странном изгибе лежало на земле, между пакетом раскрошенных печений и продавленной коробкой с тортом; из уголка рта струйкой стекала кровь.
В машине «скорой помощи» он очнулся.
