— Я мог бы спросить то же самое у тебя… Все в порядке? Где моя мама?
Эллисон, казалось, побледнела.
— Ей нужно было отнести кое-что своей тете Эвелин в дом престарелых. Она позвала меня, потому что Кэлли заболела, а другой ее терапевт отменил прием. Я захотела побыть с ней и поддержать, поэтому отменила день работы с Лукасом, благо, меня смогли подменить. У Кэлли небольшая температура, но она в порядке. Как ты себя чувствуешь?
— Бедняжка Кэлли. Мне гораздо лучше. Я только что вернулся из Нью-Йорка, – притворно улыбнувшись, сказал я, надеясь свести разговоры о своей лжи к минимуму.
Эллисон не ответила на мою улыбку и опустила глаза.
— Рада слышать, что тебе лучше.
Несколько секунд я смотрел на нее с трепетом, все еще немного потрясенный тем, что увидел ее здесь вместо моей матери, затем я потерял контроль над собой и обнял, вдыхая ее аромат.
Боже, я так скучал по ней.
Я наклонился, чтобы поцеловать ее, но она резко оттолкнула меня.
— Ты просто пришел навестить свою мать?
Я понял, как дерьмово это выглядело: у меня якобы не было времени увидеться с Эллисон на этой неделе из-за загруженности, но первым человеком, к которому я пришел, когда вернулся, была мать, с которой, как она знала, мы редко виделись.
Я чувствовал себя мудаком.
Я был мудаком.
— Да, я просто давно не общался с ней и хотел проведать, — сказал я.
Эллисон посмотрела мне в глаза. Она подозревала, что что-то не так.
— Понятно, — холодно сказала она.
Чувствуя, что мой мир рушится, я схватил ее за руку.
— Эллисон… что случилось? Поговори со мной, — прошептал я сорвавшимся голосом.
— Ничего, Седрик. Я просто удивлена, вот и все. Когда мы разговаривали утром, ты сказал, что все еще неважно себя чувствуешь, а из Нью-Йорка ты написал мне, что будешь работать до поздней ночи после того, как вернешься. Теперь ты появляешься здесь, судя по времени, сразу после окончания рабочего дня, и выглядишь совершенно здоровым. Интересно, есть ли что-то, о чем ты мне не договариваешь?
Я попытался выиграть больше времени, прежде чем ответить.
— Что ты имеешь в виду?
Эллисон внезапно покраснела и часто задышала. Я никогда не видел ее такой и понимал, что она поймала меня на лжи. Однако ужасный взгляд, который она бросала на меня сейчас, будет лишь крупицей той боли, которую она почувствует, когда я скажу всю правду.
Мне нужно было действовать.
Я больше не мог.
Я любил ее слишком сильно, чтобы углубляться в эти отношения.
Я не мог больше лгать ей.
Затем Эллисон сразила меня своим следующим вопросом:
— Есть кто-нибудь еще, Седрик? — ее глаза заблестели от слез.
Я молча смотрел на нее, пока сердце практически выпрыгивало из груди. Я безумно любил Эллисон, и все же, смотря ей прямо в глаза, солгал ей. В последний раз.
— Да… да, есть.
Эллисон замерла, в шоке уставившись на меня, по ее щекам потекли слезы. Я отчаянно хотел вытереть их, но изо всех сил пытался удержать дрожащую руку. Я понятия не имел, что делать или говорить. Просто стоял и смотрел, как плачет Эллисон.
В этот момент входная дверь открылась, и вошла моя мать. Она выглядела озадаченной, увидев нас с Эллисон в коридоре.
— Седрик… что ты здесь делаешь? Что происходит?
Я посмотрел на маму, снова желая провалиться сквозь землю.
— Мама, — мой голос дрогнул.
Она подошла ко мне, обняла, а затем, заметив, что мои глаза блестят от слез, озадаченно посмотрела на печальное лицо Эллисон, потом снова на меня. Похоже, она поняла, что между нами что-то происходит.
Эллисон молча повернулась и вошла обратно в комнату Кэлли, закрыв за собой дверь.
Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не пойти за ней, но я знал, что облажался. Я не имел права прикасаться к ней снова.
— Не мог ли ты рассказать, что происходит? — прошептала мама обеспокоенно и даже немного испуганно.
Я замер, не сводя глаз с закрытой двери в комнату Кэлли.
— Ма… я все испортил… Мне… Мне нужно уйти. Извини.
Глава 27
Эллисон
Беттине я сказала, что не могу говорить о том, что произошло, но заверила, что продолжу работать с Кэлли. Она, хоть все еще была в замешательстве, похоже, почувствовала облегчение.
Седрик написал мне несколько дней спустя. Это было в вечер понедельника. Я только вернулась после работы с Лукасом и принимала ванну. Мое тело тосковало без прикосновений Седрика так же сильно, как болело сердце. Такую сильную боль утраты я испытывала лишь однажды — потеряв мать. Телефон пиликнул, я села в ванной, чтобы проверить, кто мне написал.