Нечаев молчал, пристально глядя на него. Наконец открыл рот, шлепнув тонкими губами, спросил, — ты ведь и не понял, как все произошло?
— Все произошло случайно, — твердо ответил Вова.
— Может быть, — сказал мэр, — может быть, и случайно. А ведь всего-то и нужно было…
— Что нужно было?
Нечаев помолчал, — тяжело говорить, не хочется. Нужно было, чтобы я сам хоть на секунду, хоть на миг, проклял дело рук своих. Отказался бы, отрекся, — он еще помолчал немного, кадык меленько дрожал, — а теперь вот все. Я умираю и, думаю, уже по-настоящему. Я освободился от Крайска.
— Что ж, а Крайск освободился от вас.
Нечаев улыбнулся, тонкие губы натянулись на старых зубах, — освободился, да. А ты представляешь, что будет делать президент, когда посреди его страны вдруг появится новый город? Неизвестно откуда, неизвестно с какой властью. Впрочем, главное-то известно — не с его властью.
Вова молчал. Об этом он не задумывался.
— Я боюсь, что и за это ответственность ляжет на меня. И опять ничего не кончится.
— Вы слишком много берете на себя, господин мэр, — подумав, сказал Вова, — смотрите.
Он подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался ликующий гул толпы, хрипловатые, счастливые голоса ораторов, обрывки звуков труб — играли «Прощание славянки». Площадь была переполнена, вся расцвечена красными и бело-голубыми государственными флагами. Тонкая цепочка затянутых в черное полицейских окружала мэрию.
Вова закрыл окно и все звуки стихли, вернулась пыльная тишина, бедный кабинетик и больной старик на диване.
— Слышите? Ответственность лежит на людях. Они взяли ее.
— Хорошо, — скрипучим голосом сказал Нечаев, — хорошо бы так.
Вова сел подле диванчика на пол, — скажите, а как все было по-настоящему? В тот, первый раз?
— По-настоящему, — Нечаев то ли засмеялся, то ли закашлялся, — я уже точно не помню, как все было впервые. Столько раз это повторялось потом… Прыжов начал выходить из-под контроля. Он был несчастный человек, очень много успевший повидать горя и несправедливостей. Отец его служил писарем в сумасшедшем доме, мать умерла родами. Товарищами его по играм в детстве были больные. Бог весть, какой волей, каким трудом он вырвался оттуда. Лучшим кончил гимназический курс и поступил в университет. Но тут как раз вышел указ «О кухаркиных детях». Теперь в высшие учебные заведения допускались только дети дворян и купечества. Прыжова выгнали. Он и тут еще не сдался, тайком пробирался на лекции, пытался учиться… Но это, конечно, смешно было. Он пил, ходил по кабакам, собирал разные слухи в народе, писал «Историю русского нищенства» — показательный выбор темы, да? — Нечаев снова закашлялся, отдышался, устало прикрыл глаза тонкими, испещренными коричневыми сосудами веками, — там я его и встретил. Он вступил в организацию, мы направились в Крайск — я это давно выдумал, я ведь в Крайске вырос. Но Прыжов полюбил Анну. Объясниться он и не думал — в нем много еще оставалось от ребенка, привыкшего играть с сумасшедшими. И он начал сходить с ума, становился опасен. Тогда я попытался использовать его безумие, направить его в нужное русло. Знаете это поверье, что жиды, мол, пекут мацу на крови христианских младенцев? Я вот подумал, почему бы такой же слух про дворян не пустить? Оно бы и действительности больше соответствовало.
— Это я уж понял, — невежливо перебил Вова, — я имел в виду пожар.
— Пожар? — нахмурился Нечаев, — ладно, слушайте.
— Город сгорел дотла, — просто сказал он, — но моей матери не было в Крайске. Мы подожгли в Пасху, все были в церкви… Погибли немногие, на то и был расчет. Но люди потеряли все. А на следующий день губернатор и чиновники отплясывали на балу у Анны. И слухи, много разных слухов ходило в народе…
Нечаев остановился, устал говорить. Белый кадык его, похожий на зоб у ящерицы, меленько дрожал, — толпа собралась у губернаторского дома. В пояс кланялись, помочь просили… Терпелив русский народ, да и нам не удалось сагитировать, — Нечаев чуть улыбнулся, — им не отвечали.
Сергей Геннадьевич замолчал уже надолго, Вова ждал.
