Конечно, мы не эмигранты и не беглецы, и никого к бегству и не призываем. Просто мы любим наш город и не хотим, чтобы он оставался одной огромной тюрьмой. Больше этого не будет, больше мы никогда не позволим запереть себя в клетке! Никто ведь даже не знает, сколько это длилось… И деды наши не помнили, когда была связь с Россией, и даже прадеды. Старожилы рассказывали, что видели в детстве самолеты над Крайском — вот и все. Да и этим рассказам как-то не верилось. И если уж каким-то чудом или счастливой оплошностью врага блокада наконец прорвана — нельзя допустить ее возвращения. Выспались, хватит. Пора вставать!
То, что произошло — глубоко значимый фактор для всего нашего сообщества. Жизнь в Крайске изменится, меняется уже сейчас, и старой, закостеневшей системе управления нет в ней больше места. Она могла еще держаться за крохотный, оторванный от всего мира городок — но в огромном, прекрасном мире, в свободном Крайске, вернувшимся в этот мир, нельзя ее больше терпеть. Ведь мэров, кажется, выбирают, не так ли? Ну, на какой бы срок вас, Сергей Геннадьевич, не выбрали, он уж давно вышел. Все.
Мы призываем всех, кому дорог наш город, кому дорог мир вокруг нас, придти сегодня на митинг. В 16-ть часов, на площади перед мэрией. Теперь нам есть что терять, теперь нам есть, что защищать и за что бороться. Приходите!
И еще раз от всего сердца поздравляем вас всех. Наконец-то, господи, наконец-то!
— Вот это да, — подумал Вова, а потом сказал вслух, — вот это да.
Он вышел в сад.
— Привет! — весело крикнула Марья, — прочитал?
— Доброе утро! — пискнула девочка.
— Всем привет! — улыбнулся Вова и наклонился к девчушке, — ты как? Нигде не болит?
— Нет! А тетя Маша мне бусы подарила! — она с гордостью вытянула из-под ворота яркие пластиковые бусы.
— Вы знакомы? — удивилась Марья.
— Знакомы. Я ее видел во сне.
— Ого. Так ты читал? Ты представляешь, что это значит? — она чуть не подпрыгивала на месте, лицо разрумянилось и улыбку она никак не могла подавить.
— Представляю, конечно, — невольно улыбнулся ее энтузиазму Вова. Ему подумалось, а какая же Марья настоящая? Какой она была на «Большой земле»? Такой, как все эти дни или такой, как вот сейчас? — А у нас ночью пожар был. Сгорел дом Нечаева.
— Вместе с Нечаевым?
— Нет. Но вместе с его матерью.
— Ну и ладно, — после паузы жестко сказала Марья, — слушай, я тут подумала… Если связь и впрямь восстановится, то ведь тебя будут искать и посадят обратно. Надо тебе местный паспорт сделать, и побыстрее.
— Не-а, не будут, — улыбнулся Вова, — сейчас же весна. А весной я все еще сижу в тюрьме, только летом к вам исчезну.
— То есть сейчас, где-то в Питере ты сидишь в камере?
— Получается, да. Я же говорил.
— Да, но все же сложно представить.
— Мне тоже, — согласился Вова.
— Ладно, пошли в дом. Надо поговорить.
Но тут за их спинами мощно и грубо прогудел клаксон. У ворот сада стояла длинная черная машина, из нее вылезали двое внушительных мужчин в костюмах.
— Иди домой и спрячь девочку, — быстро сказал Вова, — это за мной, но может и ее попытаются забрать.
— Хорошо, — Марья кивнула, взяла малышку за руку и ушла в дом.
Вова обернулся. Внушительные мужчины в костюмах были уже рядом.
— Вы Владимир Парин? — спросил один.
— Я.
— Проедемте с нами. Мэр хочет вас видеть.
— Проедемте, — согласился Вова.
Они вели его, как конвойные — один сбоку, один сзади. Но, может, просто привычка. Вова обернулся — занавеска на окне первого этажа тут же отодвинулась, Марья помахала ему. Он подмигнул, хотя, конечно, она с такого расстояния не увидела.
В машине, оказывается, был еще и третий — шофер. Внушительные мужчины же уселись сзади, по сторонам от Вовы. Всю недолгую дорогу ехали в молчании. В приоткрытое окно дул свежий весенний ветерок.
В мэрии было тихо и, кажется, пусто — так ему показалось. Впрочем, из-за некоторых дверей слышались голоса и стук по клавиатуре, но и эти обычно уверенные и самодовольные чиновничьи звуки теперь были робки и смущены. Они поднялись на третий этаж, прошли долгим коридором и остановились перед скучной белой дверкой с табличкой: «кабинет № 0».
Внутри оказался кабинет мэра. Обстановка была скромная: книжный шкаф, допотопный компьютер, стол у окна, карта Крайска на стене. В углу стоял вытертый диванчик, а на диванчике, укрытый под горло черным пальто, лежал мэр. Снизу из-под пальто торчали ноги в серых носках. Левый носок был порван.
— Привели? — с трудом приподняв голову, спросил мэр, — выйдите, мне теперь никто не опасен.
Внушительные мужчины вышли, аккуратно притворив дверь. Вова подошел к диванчику.
Мэр был острижен ежиком, волосы были грязно-серого цвета. Исхудавшее лицо с глубоко запавшими щеками и тонкими бесцветными губами тонуло в пышной белой подушке. Торчал, выпятившись, острый костистый кадык. Ресниц и бровей у мэра не было. Глубокие морщины, как шрамы или червоточины, врезались в туго натянутую на череп кожу. И все же, пожалуй, можно было узнать Нечаева. Постаревшего, больного, но Нечаева.
— Здравствуйте, Сергей Геннадьевич, — сказал Вова.
