«Наверное, затопили, — подумал Вова, направляясь в давешний коридор, — неужели я действительно нужен только для этого? Просто чтобы можно было растопить огонь для собрания?»
Вова прошел анфиладой совершенно одинаковых просторных комнат, свернул в коридор, со слабой неприязнью вспомнив вытянутые бесстрастные лица на портретах, и подкрался к маленькой черной дверке, из-за которой слышался уверенный голос Нечаева. Вова приник к замочной щели.
В углу на стуле сидел Прыжов и медленными вялыми движеньями тер лицо. Кажется, он был тяжело и безмысленно пьян.
— Как его еще только взяли сюда? — подумал Вова.
В противоположном конце комнаты сидели рядом Анна и неожиданно молодой бородач и внимательно слушали Нечаева. Самого же Сергея Геннадьевича видно не было и только торчала из-за границы видимого сектора нога с заправленной в сапог серой брючиной.
Светловолосый и белокожий гимназист с раскрасневшимися от мороза щеками сидел на кушетке и, кажется, мало обращая внимания на речь Нечаева, колупал ногтем обивку.
— Народ инстинктивно чувствует правду, — говорил Нечаев, — как ни обманывай, как ни темни, ни топи в невежестве, народ чувствует правду. Голодного, даже дурака и невежу, не убедишь, что он сыт. Вот по городу ходят слухи, обвиняющие в последних убийствах дворянство. Слухи совершенно беспочвенные, а тем не менее все же откуда-то пошли. Пошли они от смутного, неосознанного понимания правды…
— Пошли они, я думаю, от того, что вы сами их распускаете, — вдруг перебил Нечаева бородач, — но это ничего, это так и нужно. Я, — он запнулся, оглядел аудиторию, встал и неловко поклонился, как бы спрашивая разрешения говорить, — я долго об этом думал. Революции нужен толчок, нужна острая ситуация, в которой мы могли бы начать уже работать, начать действовать по-настоящему. Это и мелочь может быть, как гвоздь из песенки, — он опять запнулся, растерянно улыбнулся и оглядел сидящих и равнодушно слушающих его людей. Очевидно, его мучила мысль о том, что он говорит неправильно, неясно и они не понимают его, — отдать жизнь за революцию легко. Но просто чтобы сама эта возможность появилась — жизнь отдать, да не просто так, не за чушь, не за химеры, а на дело ее положить — нужно много еще работать. И тут уж ничего жалеть нельзя и себя, конечно, в первую очередь, — он был бледен и говорил уже решительно, сурово, безо всяких запинок, — да, нельзя себя жалеть! Подумал, все взвесил — и сделал. Даже если подлость, даже если… Душу свою топчи, кромсай, а дело делай! — почти криком закончил он и что-то невыразимо грозное, тревожное исходило в этот момент от него. Но с окончанием речи словно исчез и некий дух, владевший им на ее время. Бородач растерянным и мягким взором, как у отрыдавшего свое горе человека, оглядел темно-красную комнатку с шелестящими на сквозняке обоями и тенями по углам и тихо сел. Худенькая Анна пожала его локоть и негромко сказала что-то. Бородач слабо улыбнулся в ответ.
А еще Вова заметил, что к концу его речи Прыжов весь затрясся, будто в безмолвных рыданиях.
— Именно об этом я и хотел сказать, — раздался спокойный и твердый голос Нечаева, — именно об этом. Революцию на пустом месте не сделаешь. И если нет революционной ситуации, мы должны сами ее создать, а не ждать когда она явится. Этак долгонько ждать может придется. Поэтому предлагаю: организовать поджоги бедных окраин города. И, разумеется, распустить слухи, — тут в его голосу послышалась улыбка, — обвиняющие в пожаре власти. Да их и так обвинять будут, и поделом. Толпа обездоленных, враз все потерявших людей — это уже сила. Да и терять им будет нечего.
Нечаев замолчал и наступила тишина. Прыжов сидел все так же спрятав лицо в ладонях и даже, кажется, чуть покачиваясь от тяжелого, безрадостного хмеля. Бородач и Анна глядели на Нечаева: он — выжидательно, она — с каким-то неясным выражением.
— Вижу, возражений нет, — продолжил Нечаев.
— Вообще-то есть, — вдруг тихо сказал, встав с кушетки, гимназист, — мы в первую очередь защитники народа. Нельзя об этом забывать. Поэтому, — он был уже весь красный и стоял прямо, будто у доски, — поэтому я выдвигаю встречное предложение — поджечь богатую часть города. И, — он вдруг овладел собой и даже как-то озорно улыбнулся, — распостранить прокламации, объясняющие, кто это сделал, зачем и почему.
Он постоял еще немного в наступившей тишине и сел. Бородач грустно покачал головой, Анна, напротив, решительно кивнула, но никто ничего не сказал.
И вдруг со своего места поднялся Прыжов. В этот миг он был страшен и походил на животное. Щеки его жадно пылали в полутемной комнатке, влажные губы страстно липли друг к другу, взгляд был темен. Он встал, пошатнулся и прохрипел, — я против. Против. Я за Нечаева, — и сел обратно.
— Иван, вы меня своей поддержкой дискредитируете, — насмешливо сказал Сергей Геннадьевич, — проголосуем. Кто за что?
