После долгой вялой паузы, в которую Вова неповоротливо пережевывал вопрос, он ответил, — нет. Спасибо… Мне надо поспать.
Марфа равнодушно кивнула.
Поднявшись к себе в скрипучую, обклеенную ветхими обоями комнатку, Вова запалил огарок, поискал глазами часы. Не нашел. Да и все равно они здесь, наверное, без будильника…
Он, не раздеваясь, лег на кровать. Надо поспать, но немного, до темноты. И, может, он увидит весну и Марью.
В комнате было холодно, пахло свечным воском, с двери глядел в какую-то угрюмую даль знаменитый писатель.
Нет, не то что бы вдаль, — праздно фантазировал Вова, глядя на портрет, — скорее он будто глядит в открытую дверь подвала. В подпол, в тесный чуланчик, доверху набитый смерзшимися белыми телами.
Вова поежился, вспомнив утопленницу. Кто же махал ему оттуда, с протянувшегося сквозь зимнюю ночь моста?
Веки сами собой смежились, и последний взгляд в набегающей тьме упал все на тот же портрет. Некрасивое, исстрадавшееся лицо, нервно сцепленные огромные руки. Достоевский с угрюмой, бессильной тоской глядел в свой подпол.
Наверное, сон был слишком недолог; но теперь Вова не вернулся в весну. Он просто исчез, исчез мир, а к ночи, к первой звезде Вова выплыл из бесконечной тишины.
Разбудили его громкие звуки хриповатой разудалой гармоники.
«Нечаев здесь!» — вскочил Вова на кровати. В комнате было темно, свечной огарок почти весь истек и крохотный огонек танцевал уже по горячей лужице жидкого воска. Потух — и последние материальные предметы — доски стола, подсвечник, уголок кожаного кисета — исчезли в общей темноте.
«Часа два я, наверное, проспал, — сидя в темноте, думал Вова, — может, три… Все равно надо вставать».
Он нащупал босой ногой ботинки, влез в них и, не зашнуровывая, сошел вниз.
На кухне — жарко натопленной, ярко освещенной — сидели Нечаев и Прыжов. Веселые, раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Под тонкими белыми пальцами Нечаева заливалась гармоника. Трубные, дикие, напоенные древним ликованием звуки теснились в огненной комнатке.
— Что вы играете?
— Революционный Камаринский, — засмеялся Нечаев, — между прочим, собственное сочинение.
— Здорово, — искренне сказал Вова.
— Садись, отшельник, — похлопал по скамье Нечаев. Прыжов вдруг громко расхохотался.
Вова сел, с подозрением глядя на него.
— Извините, — вполне трезвым голосом сказал Прыжов, утирая слезы, — извините, просто… — он не закончил.
— Просто ты перебрал, — весело сказал Нечаев и бережно отложил гармонику.
Прыжов, не спрашивая, налил Вове самогону, подвинул миску с серой вареной говядиной.
— А вино? Шампанское? — безнадежно спросил Вова, вспомнив вдруг что-то из своих прежних представлений о девятнадцатом веке.
— Пить самогон рациональнее, — удивился Вовиному вопросу Прыжов.
— И ближе к народу, — серьезно сказал Нечаев.
— Именно поэтому и рациональнее, — наставительно поднял палец Прыжов и, в подтверждение своей мысли, тут же выпил и закусил половинкой соленого огурца.
Вова, вздохнув, подчинился. Он разложил на ломте черного хлеба говядину, размазал сверху хрен, приготовил вдобавок к тому соленый огурец. И только после этого выпил. Самогон неожиданно мягко прокатился по горлу, накатил волной ласкового светло-красного жара. Вова не торопясь закусил, тщательно прожевал, проглотил и спросил, — чем обязан визиту?
— Вот тебе и заграница, — рассердился Прыжов, — мужик бы такого не спросил.
— Я не мужик, — со всей возможной холодностью ответил Вова, с неприязнью глядя на расхристанного, встрепанного Прыжова.
— Положим, Иван, мужик бы нас без вопросов выгнал бы. Коли бы увидел, что мы в его избе его самогон пьем и его коровой закусываем.
— Не гонят же что-то царя, — насупился Прыжов.
Нечаев засмеялся, — вот так сравнение! А впрочем, ты прав. Только тут, видишь ли…
— Так чем обязан визиту? — повторил Вова, уже, правда, не сердясь — Нечаев умел быть обаятельным. К тому же на самом-то деле это
— Мы пришли на собрание, — сказал Нечаев, — наш кружок — я вам, кажется, говорил, собирается в старом доме.
Он ничего, конечно, не говорил о кружке, Вова это помнил. Но поразила его не обыденная ложь — а опасное совпадение. Только сегодня ему удалось узнать об их группе и даже пробраться в дом — и вот вечером же Нечаев сам совершенно открыто заговаривает с ним об этом. Могла ли Марфа донести? В это верилось с трудом. Но тогда что же?
— Я бы Вас, разумеется, пригласил — продолжал Нечаев, — я в Вас уверен и другие, знай они Ваши заслуги, поддержали бы меня единодушно. Но Вы ведь решили отойти от революционной работы.
Вова смотрел на Нечаева. На бледное неподвижное лицо, на котором как-то отдельно растягивались губы, открывался рот и шевелились усы. На аккуратную бородку, на серый сюртук, на темно-русые волосы и запавшие глаза. Неужели он
— Не слишком много вы пьете перед собранием?
