Артем выдержал психологически точную паузу, — так, может, вместе продегустируем? Только детей встречу и…
Андреич степенно огладил себя по лысине, сказал для приличия: «Конечно, с утра…», но, видно, был доволен. И Артем со своей стороны был доволен тоже. Водку он купил именно для того, чтобы выпить с хозяином. Им руководила, во-первых, старая сентенция, давно уже ставшая не убеждением даже, а частью его личности, о том, что истина, якобы, в вине; а во-вторых, бесконтрольная, иррациональная и очищенная от всякой смысловой нагрузки надежда — надежда сама по себе, не важно на что и почему, иначе именуемая чувством «авось». Авось, Андреич окажется бывшим сотрудником ГРУ — и расскажет по пьяни о методах поиска и преследования отечественных спецслужб. Авось, Андреич окажется тибетским монахом (что подтверждалось его лысой головой) и научит Артема паре боевых приемов. Авось Андреич — ветеран-чернобылец (на что вполне указывали пятна на его голове), приобрел под влиянием мирного атома паранормальные способности и сможет им помочь… В общем, вариантов было неисчислимое множество.
Но самое главное, с Андреичем нужно было подружиться. Артем понимал, что восемнадцатилетний парень с двумя детьми подозрителен. Особенно учитывая многочисленные телесюжеты о педофилах — бродячих и оседлых, молодых и старых, бизнесменах и дворниках.
Артем не знал о прошлом Андреича и предполагал, что, сойдясь с одним местным жителем, так или иначе станет отчасти «своим» и для всех остальных. На деле же дружба с Андреичем только удвоила бы подозрительность окружающих.
В сенях раздался топот, хлопнула дверь, послышались оживленные и недовольные детские голоса.
— Извините, — кивнул Артем и вышел к близнецам.
В сенях он шепотом напустился на детей, — какая речка? С ума сошли? Вас вся Россия ищет!
— Рано же еще. Там никого не было, — хмуро отвечал Танатос.
— Какая разница, было-не было, — начал Артем, но тут на кухне что-то громко скрипнуло. Все трое как по команде обернулись.
После паузы Артем сказал, — давайте наверх. Там поговорим.
Поднявшись, они прошли в комнатку детей. Близнецы уселись рядышком на раскладушке (в ней что-то хрустнуло, конструкция просела, но устояла), Артем остался стоять.
— Значит так, — сказал он, глядя на них сверху вниз, — не я все это затеял. Так что не надо на меня злиться. Это вообще все ваши дела.
— Вот именно, — пробурчал Танатос, но Артем не обратил внимания.
— Гулять можно ночью и на рассвете. И только со мной.
— Нас все равно видели, как мы приезжали, — возразила Гипнос, — и хозяин нас знает. Будет подозрительно, если мы не будем из дома выходить.
— Пару раз выйдем и днем, — согласился Артем, — но тоже все вместе. Понятно?
— Понятно, — грустно кивнула Гипнос.
— Понятно, — согласился Танатос.
— Теперь по поводу телефонов. Забыл сказать: если мы вдруг все-таки разделимся и надо будет отыскать друг друга, звоним так: два раза сбрасываешь, только на третий говоришь. Если я позвоню и, не сбросив, сразу начну говорить — значит, меня заставляют вам звонить. Бросайте трубку и бегом подальше оттуда. Ясно?
— Ясно, — подумав, ответил Танатос. Гипнос кивнула.
— Вы, если что, звоните так же. Посидите сегодня дома, окей? В шахматы поиграйте. Список заодно составьте, что вам из вещей нужно. Я с хозяином поговорю.
И, прихватив банку с самогоном и сунув под мышку, вышел.
Танатос проводил Артема взглядом, — судя по всему, долго он разговаривать собрался.
— Где твои семнадцать лет? — разухарившись, кричал Андреич. Лысая голова его раскраснелась и гитара звучала уже скорее как ударный, чем как струнный инструмент.
— На Большом Каретном, — устало отвечал Артем.
— Где твои семнадцать бед? — кричал Андреич.
— На Большом Каретном.
— А где твой черный пистолет?!
— На Большом Каретном.
— Где тебя сегодня нет?!
— Там же, — ради разнообразия ответил Артем и пустил колечко к темному потолку. Песня «На Большом Каретном» исполнялась уже далеко не в первый раз.
Андреич, отдуваясь и улыбаясь счастливо, отложил инструмент. Опрокинул стопку самогона, захрустел огурцом.
Артем затушил окурок в ржавой и закопченной консервной банке.
— Да, умели раньше песни петь, — сказал Андреич, — а у вас в Питере что теперь слушают? — он говорил о Петербурге будто о далекой сказочной стране вроде Индии.
— Кто что, — ответил Артем, — демократия же.
Тут новая мысль пришла ему в голову.
— Скажите, а что это все-таки за фотографии? — он кивнул на ближайшую, где черно-белый, до жути документальный Ельцин мучительно и уродливо умирал.
— Это у меня фотограф один жил, — с удовольствием заговорил Андреич, — много-много таких копий понаделал. Что-то увез, а остальные мне оставил.
— Прикольно, — честно оценил Артем, — а что за фотограф?
— Да я не помню уже, — махнул рукой Андреич, — ты пей, пей, не отставай, — и разлил самогон по стопкам. Каким-то образом ему удавалось наливать из трехлитровой банки в крохотные стопочки, не проливая ни капли. Опрокинули еще по одной, закусили.
