Их уже много стояло у моего дома и, как завороженные, глядели они, задрав головы, на луну и на меня. А я смеялся флейтой, и тот рыжий труп плакал флейтой, и это было одно и то же, сладостное, хрустальное, бесконечное — мой смех и его слезы.
Тут к детям подлетела какая-то толстая старуха в темных одеждах и закричала что-то испуганно и негодующе, и била детей по щекам, и оттаскивала за шивороты, и увела наконец всех.
Я оторвался от флейты и сунул ее за пазуху. Я совсем не рассердился на выходку старухи и, спускаясь, даже напевал себе под нос:
Потом, в темноте своего чердака, я пил теплую водку, и багряные, жаркие шары плавали в густом спертом воздухе. Потом я заснул, и пока я спал, мою флейту украли цыгане. Это приснилось мне, и сон был вещий — я проснулся и первым делом полез в карман, и флейты там не было. Долго плакал я, и выл от злости, и зубами скрипел, и обещал себе сжечь весь их поселок, а пепел по ветру развеять. Но вставал день и я наконец почувствовал голод.
Кое-как ополоснув багрово светящееся от жара лицо остатками минералки и сунув в карман скомканный тонкий дождевик, я отправился в город.
Нива моя была оставлена в самом центре, в двух-трех перекрестках от главной площади, украшенной здоровенным гранитным фаллосом, на самой головке которого было выцарапано угрюмое бородатое лицо. Стояло белесое, предполуденное безвременье, когда улицы всех городов мира пусты, и только дети (и их кошмары) отваживаются выходить на тихие, просторные от безлюдья площади, проспекты и улицы.
Я медленно ехал по городу и высматривал свою добычу, но никого не было, а живот уже подводило от тоскливого голода.
Частенько вдалеке зловещей рыжей искоркой показывался тот мертвый мальчишка, морочил меня и заманивал куда-то. Я, конечно, не верил ему и давно бы уже свернул в сторону, да не было пока ни одного перекрестка. Дома сомкнулись, как стены в коридоре, до самого горизонта, а на горизонте, в смазанной дымке, то и дело показывался рыжий, махал рукой и звал меня, и некуда было свернуть, только и мог я, что ехать как можно медленнее. И я ехал, и длился коридор — высокие, чуть не до неба достающие дома из красного кирпича и кирпича желтого, и покрашенные зеленой краской, со шпилями, башенками и балконами, с окнами круглыми, квадратными и прямоугольными. Нигде ни арки, ни перекресточка. Даже еще ни одной двери не приметил я. Небо уж чуть потемнело, и воздух посвежел, а все ни единой живой души не попадалось мне навстречу, и даже рыжий давно уже не показывался. Тянулся вперед бесконечный коридор, и точно так же тянулся он назад в моих зеркалах.
Наконец я остановил машину и вышел. Тишина стояла страшная. Она щупала, слабила мышцы, и в уши лезла, и в сердце лезла, и даже кости мои истончились от этой тишины, так что я даже чуть осел на серый асфальт. И вдруг мир будто вздрогнул, стряхивая с себя оцепененье. Из-за поворота, которого не было (верней, он появился, когда они из него вышли), мне навстречу выпорхнула стайка детей. Они смеялись и кричали что-то веселыми голосами и пролетели мимо меня, будто разноцветный ветер. Не раздумывая, я залез в машину, развернулся и покатил вслед за ними. Город ожил и пропала куда-то глухая тишина, и двери появились на домах.
На площади дети разделились, двое пошли в сторону полуразрушенного желтого здания, над которым в каком-то особенно синем небе кружили крупные птицы, а остальные двинулись через площадь к поблескивавшему на солнце гранитному фаллосу.
Я, соблюдая дистанцию, двигался за первыми двумя. Сердце у меня уже екало от хищного предвкушения, и в животе урчало.
Дети остановились пред зданием и, поглядывая на кружащих над ними птиц, переговаривались о чем-то. Лица у них были серьезные и даже чуть испуганные. Я глядел на обтянутую белыми джинсами попу мальчика и представлял себе кусок мяса, жарящийся медленно на вертеле. Девочка тоже была плотненькая, с румяными щечками — хоть сейчас кусай. Наконец они договорились о чем-то, обнялись, как взрослые, на прощанье, и мальчик ушел в высокую арку, зияющую в желтом доме, за которой, сколько можно было видеть, высились только горы битого кирпича да бледные подвальные травы росли.
Я выждал еще немного, подкатил поближе. Девочка, не оборачиваясь, глядела в проем, в котором исчез ее друг или, может, брат.
Ну, здесь все просто будет. Веревка у меня была, и мешок был, а вместо кляпа можно использовать скомканный дождевик.
Огляделся кругом. Прохожих не было, дети, столпившиеся вокруг памятника, который отсюда виделся вовсе не фаллосом, а бюстом какого-то бородатого мужика, стояли спиной.
