«В 1952 году я вступил в партию. Накануне передо мной встала проблема: что писать в анкете о своих репрессированных дедах? Хотя дед Пантелей судим не был, но четырнадцать месяцев отсидел. Да и деда Андрея высылали в Сибирь без всякого суда. При вступлении в кандидаты это никого не волновало — земляки знали обо мне все. Написал письмо отцу, ведь ему при приеме в партию уже пришлось отвечать на такой же вопрос. Когда летом мы встретились, отец сказал:
— Ничего я не писал. Не было у нас этого на фронте, когда в партию перед боем принимали. На смерть шли. Вот и весь ответ.
Ну, а мне, сыну его, пришлось в парткоме, а потом в Ленинском РК КПСС долго объяснять всю историю моих предков.»
Не возникает подозрение, что мемуары М.С.Горбачева писал какой-то дурак, не соображающий, что он вообще пишет? Кандидату в члены партии дают анкету, он начинает писать письма отцу, по идее, должен дождаться ответа, но «летом мы встретились, отец сказал…». Письмо до отца не дошло или батяня поленился ответ написать? И зачем вообще что-то нужно было в анкете указывать, если оба деда никогда не были судимы? С логикой у последнего Генсека явно серьезные проблемы. Как и с юридической подготовкой, хотя он и закончил юрфак МГУ.
А у меня появилось подозрение, что Михаил Сергеевич в биографиях своих дедушек кое-что присочинил с целью представить себя потомком репрессированных. Что там с его родственниками на самом деле в 30-х годах происходило — черт его знает. Только слишком много нестыковок в изложении самого Горбачева в их судьбах. О странной пытке с применением мокрого тулупа и раскаленной плиты я даже не говорю уже.
Вот о том, как семья Горбачевых пережила войну и оккупацию написано вполне нормально у него. И даже то, что их просто не успели расстрелять, как родственников членов партии. Успели спрятаться, да и оккупация Ставрополья недолго длилась, всего четыре месяца.
Единственный момент:
«Четыре с половиной месяца село было оккупировано немцами, срок по тем временам долгий. Старостой немцы назначили престарелого Савватия Зайцева — „деда Савку“. Долго и упорно он отказывался от этого, но односельчане уговорили — все-таки свой. В селе знали, что Зайцев делал все, чтобы уберечь людей от беды. А когда изгнали немцев, осудили его на десять лет за „измену Родине“. Сколько ни писали мои односельчане о том, что служил он оккупантам не по своей воле, что многие лишь благодаря ему остались живы, ничего не помогло. Так и умер дед Савка в тюрьме как „враг народа“.»
Так и встает перед глазами картина, как культурные и вежливые немцы долго и нудно уговаривают «престарелого», чтобы он послужил фатерлянду, а «престарелый» ломается, как целка. Тогда немцы культурно и вежливо обратились к народу: уломайте, граждане колхозники, старца послужить рейху. На кой нужен был немцам в старостах «престарелый» и почему именно он — непонятно. Если только не принимать во внимание желание Горбатого использовать любой повод, чтобы плюнуть в Советскую власть. Не только можно выдуманные репрессии про своих дедов использовать, но даже история про немецкого старосту сгодится.
И даже такое, когда он писал о возвращении отца с фронта:
«Отец очень изменился — он был в военной форме, с орденами, я вырос. Но самое главное — отец увидел меня тощего, в самодельной одежке, и я услышал его слова, сказанные с такой горечью, что они врезались в память: „Довоевались!“»
