— Мне вроде как повезло, — ответила она, — я буду участвовать в эксперименте, где им нужны так называемые обычные люди, которые знают, что такое работать полный день, ладить с коллегами, находить компромисс, решать проблемы и все такое. Они проверяют, насколько люди умеют доверять друг другу и вместе выполнять поставленные задачи. Звучит довольно интересно.
— Это, наверно, тот же эксперимент, в котором участвует Юханнес.
— Да? И что он говорит?
— Что это очень утомительно. Но совсем не опасно.
Я рассказала, как он заснул в саду. Эльса рассмеялась:
— Я ничего не имею против усталости.
— Я тоже, — сказала я.
— Кто такая Вильма? — спросила я.
Юханнес резко повернулся ко мне. На лице у него было написано удивление, но одновременно и что-то другое. Возможно, гнев или подозрение. Я тут же пожалела, что задала этот вопрос.
Мы стояли перед одной из картин Майкен с бокалами фруктового коктейля в руках. На картине была нарисована пожилая изможденная женщина на больничной койке. Она лежала в позе зародыша, руки и ноги были странно вывернуты. Картина называлась «Судорога». На женщине не было ничего, кроме памперса для взрослых. Над ее головой в воздухе вились белые сперматозоиды с длинными хвостиками.
— Что ты знаешь о Вильме? — спросил Юханнес.
— Ничего. Но, когда я тебя разбудила тогда в саду, первое, что ты сказал: «Вильма?»
— А… — черты его лица смягчились, настороженность во взгляде исчезла. — Вильма моя племянница.
— Вот как, — ответила я.
«Сколько ей лет? — хотелось мне спросить. — Как часто вы встречались? Вы были в хороших отношениях?» Вопросы вертелись у меня на языке. Я хотела спросить, каково это — общаться с ребенком, играть с ним, ухаживать за ним, будить его по утрам, помогать делать домашние задания.
Своих племянников я почти не видела. После смерти моих родителей — сперва умер папа, а через год вслед за ним ушла и мама — мы стали все реже общаться по телефону, писать письма, ездить в гости друг к другу. Уле, Ида и Йенс жили со своими семьями в Брюсселе, Лондоне и Хельсинки и были по горло заняты работой на разных должностях, от консультанта до директора по маркетингу, и своими домашними заботами. Я никогда их не навещала — и представить не могла, чтобы кто-то из моих племянников влетел ко мне в комнату и крикнул:
— Доррит! Тетя Доррит! Вставай!
Это было бы так же невероятно, как услышать: «Мама, вставай!»
Как бы то ни было, я не осмелилась расспрашивать Юханнеса о Вильме.
Мы прошли к следующей картине, изображавшей тоже женщину, но на этот раз молодую, в длинном белом платье и вуали. Она плыла под водой и пыталась поймать за хвостики сперматозоиды, пытавшиеся от нее ускользнуть. «Фертильность» — так это называлось.
Дальше была небольшая картина, тридцать на тридцать сантиметров, на которой Майкен изобразила зародыш еще во чреве матери — на кроваво-красном с синими прожилками фоне. Зародыш был изображен в профиль, но странно повернут: он словно смотрел на зрителя. Голова его была откинута назад, два раскосых овала на месте глаз, казалось, смотрели в разные стороны. Еще не сформировавшийся нос без ноздрей выделялся на бледно-синем сморщенном личике. А рот — рот прежде всего бросался в глаза: он был неестественно большим, губы — ярко-красными, растянутыми то ли в зловещей ухмылке, то ли в гримасе страдания. Было непонятно, живой это зародыш или уже мертвый, нормальный он или с каким-нибудь уродством или отклонением. Я наклонилась, чтобы прочитать подпись под картиной. «Быть или не быть — вот в чем вопрос», — называлась она.
Я не смогла удержаться от смеха. Юханнес посмотрел на меня и тоже засмеялся каким-то робким, неуверенным смехом, так что непонятно было, смеется ли он из вежливости, потому что я смеюсь, или просто он всегда так смеется.
Майкен, которая до этого беседовала с Алисой и Ваней, теперь спешила к нам с бокалом в руке.
— Вам это кажется смешным? — удивленно спросила она, показывая на картину.
— Да, — ответила я. — Или… нет. И да и нет. Она неприятная. Несмешная.
— Хм, — задумчиво произнесла Майкен, — почти то же самое я чувствовала, когда писала ее. Только в другой последовательности: сперва она представлялась мне каким-то черным юмором, но в процессе работы над ней зародыш становился все страшнее. Под конец я стала его побаиваться. Мне до сих пор не по себе.
Я смотрела на подругу, пока она говорила: зеленые глаза излучали спокойствие и гармонию. Но уголок одного глаза у нее едва заметно подергивался. Этот нервный тик вместе с напряженной линией губ выдавал ее с головой. Майкен вовсе была не так спокойна, как хотела казаться, и меня охватило огромное желание обнять ее, утешить, защитить.
Но, как и во время нашей ночной прогулки по саду Моне, я побоялась поддаться импульсу и испортить момент.
