Я проснулась от звука выстрела и резко села в кровати. Окинув взглядом комнату, поняла, что еще ночь, только-только начинает светать. Утро понедельника. Две недели прошло с того вернисажа.
Выстрел? Разве это возможно? Может, мне это приснилось. Или кто-то из соседей громко хлопнул дверью. Но зачем кому-то хлопать дверью посреди ночи? Может, стреляли снаружи? Я ведь понятия не имею, что находится за стенами Блока. Деревня или город? Чистое поле? Промышленная зона? Лес? Я даже не знала, что находится за стенами моей собственной квартиры и есть ли в ней вообще внешние стены. То, что я слышала, могло быть чем угодно — выстрелом, взрывом, газовым хлопком. Может, там, снаружи, авария: две машины столкнулись, бензин разлился и загорелся? Может, там уже полыхает пламя, наполняя воздух отравляющим черным дымом? Может, я в опасности? Может, мы все в опасности? Вряд ли. В конце концов я решила, что мне все приснилось, легла и попыталась заснуть. Но мне не удалось: весь сон как рукой сняло. Я встала, приготовила кофе и взяла чашку с собой в постель. Так я и сидела под одеялом в первых лучах искусственного утреннего солнца и попивала кофе.
Именно так — с чашки кофе — я всегда начинала свой день дома. Или почти так. На самом деле дома мой день начинался с того, что я натягивала теплые штаны прямо на пижаму, надевала куртку и шапку и шла выгуливать Джока. Но вернувшись, я пила кофе в постели в первых лучах утреннего солнца и с блокнотом в руке.
Я зажгла свет, выдвинула ящик прикроватной тумбочки, подняла конверт с фотографиями Нильса, Джока и моего дома и достала из-под него блокнот и мою любимую ручку. Положив обратно конверт и запретив себе думать о его содержимом — я не заглядывала туда со дня приезда и надеялась, что никогда не загляну, — задвинула ящик.
И начала писать. Нет, не мой роман. Я начала писать короткий рассказ об одинокой женщине, которая в сорок пять лет родила неполноценного ребенка, похожего на уродца с картины Майкен, с той только разницей, что это был младенец, а не зародыш. Новорожденный младенец с врожденными уродствами. Большая часть мозга была повреждена, нетронутыми остались только участки, отвечающие за голод, жажду и отправление других жизненных потребностей. Неизвестно было, сколько проживет этот ребенок — недели, дни, часы… Но даже если он выживет, то останется беспомощным инвалидом, не способным видеть, слышать, чувствовать запах или вкус, лишенным способности узнавать и привязываться к людям. Беспомощное существо, за которым нужен круглосуточный уход, с кем мать не сможет справиться в одиночку. Вопрос, который я ставила в этом рассказе, звучал так: может ли мать в этом случае рассматриваться как родитель, как существо, нужное обществу? Может ли человек стать «нужным», произведя на свет потомство в лице уродца, который никогда не сможет завести нормальные человеческие отношения и сделать хоть какой-нибудь вклад в общество?
В двенадцать я была вынуждена прервать работу, чтобы одеться и пойти пообедать: мне нужны были силы, чтобы выдержать интенсивные послеобеденные тренировки. За пять часов я исписала три с половиной страницы — не так уж плохо. Я вырвала их из блокнота и положила в папку на столе рядом с компьютером, чтобы следующим утром перенести все в компьютер.
Я пошла на террасу: там подавали вкусные и питательные салаты. Я выбрала один, с тунцом, яйцом, рисом, листьями салата «Айсберг» и помидорами, прихватила стакан свежевыжатого апельсинового сока и села за мой любимый столик, откуда открывался вид на сад Моне.
В это время дня на террасе было пусто — люди обычно собирались к половине второго, — но я ожидала встретить тут Майкен, она тоже имела обыкновение рано обедать. Но Майкен так и не пришла.
Поев, я пошла в сад и легла прямо на траву. Я лежала и смотрела в небо сквозь стеклянный купол, пока не пришло время отправляться в лабораторию. По дороге я решила зайти проведать Майкен в ее ателье. Мне хотелось рассказать ей, что картина с зародышем вдохновила меня на написание рассказа. Мне казалось, что это очень важно, что она должна это жать. Ее ателье располагалось между любительской мастерской Эрика и Пелера и киномонтажной лабораторией.
Дверь была распахнута.
Я постучала, но никто не ответил, я вошла внутрь, и в нос мне ударил запах скипидара, краски и угольной пыли.
— Майкен? — позвала я, но никто не ответил.
На стенах висели готовые и незаконченные картины, на мольберте стоял только что начатый холст, а на столике рядом сгрудились баночки с краской, кисти, тюбики и флакончики с отвинчивающимися крышечками — наверно, для масла и скипидара — и несколько скомканных тряпок. Там еще был чулан с раковиной, чтобы мыть кисти, но и в чулане никого не было. Мне была неприятна мысль, что кто-то может подумать, что я вторгаюсь в чужие владения без разрешения, и я поспешила уйти. Проходя мимо ателье Эрика и Педера, я постучалась к ним.
— Да? — спросили оттуда.
