Рус упал, пытаясь дышать, но лёгким не хватало кислорода. Вдох. Вдох. Вдох. Однако диафрагма работала только на выдох. В глазах потемнело. Рука потянулась к карману. Шум становился всё тише, а потом и вовсе смолк. Глаза закрылись, как будто кто-то нажал на кнопку «Выкл», а в голове проскочила мысль: ушёл по-английски, хотя сам «историк».
— Умирать тоже будешь с шутками?
Похоже, да. И наступила темнота…
Три часа, которые неподвижно сидел на их могилах, глядя на массивные мраморные памятники, прошли незаметно, хоть промозглый сырой воздух и пробрал до костей. Холодно, несмотря на то, что температура держалась у отметки ноль градусов. Зима, называется… Что за зима? Вот такая хреновая зима.
Рустам нахмурился, вытерев мокрый след на щеке. «Нужно идти», — сказал себе в который раз, но всё равно не спешил. Тёплые улыбки на лицах не отпускали. Больно… В груди защемило. Ладонь вытерла ещё одну мокрую дорожку. Грёбаные слёзы! От них не избавиться. Высушить к чёртовой матери! Кто их вообще придумал?
Внезапный порыв ветра заставил поёжиться.
— Ты шёл бы домой, — вдруг раздался незнакомый женский голос совсем рядом.
Рустам не двигался. Кому бы ни принадлежал — плевать! Никто не смел указывать ему, когда и сколько общаться с родителями. Надо будет — вообще поселится здесь.
— Живым здесь не место.
— Начхать.
Женщина не спеша прошла мимо невысокой чёрной ограды и, поставив мешок с мусором, стала размеренно чистить снег с могилы, располагавшейся рядом с могилами Тедеевых Марии и Эдуарда.
— Четвёртый час сидишь.
Рустам молчал, пытаясь абстрагироваться от навязчивой собеседницы. Однако та продолжала разговаривать, словно восполняя недостаток общения, которого была лишена, учитывая специфичное место работы:
— Ты делаешь их несчастными. Если ушли, значит, там они нужнее. — Пауза. Она, по-видимому, смотрела на фото. — Светлые. Оба. Значит, действительно нужны.
Рустам с силой стиснул челюсти — какого ей надо?!
— Ты тоже светлый, поэтому отпусти. Их отправят к тем, кому нужна помощь. Тебе они помогли.
— Они мои родители, — прорычал в ответ, не до конца понимая, зачем вообще ведётся на бредни этой сумасшедшей.
Она замерла, исподлобья глядя на парня, а затем снова вернулась к своей работе.
— «Мои…» — передразнила. — Собственники и эгоисты плохо кончают, ты знаешь? «Мои…» Ты их не покупал. Тебе дали. Надо быть благодарным за то, что дают. Как дают, так и забрать могут. Только покупки остаются навсегда. Вещи. Люди — не вещи. Люди — это люди. Хорошие, плохие. К н и г о е д . н е т
— Они были самые лучшие, — зачем-то отозвался Рустам, гипнотизируя счастливые лица на фото.
— Вот и отпусти. Пусть обретут покой.
Женщина выбросила последний снег за ограду и собралась переходить на другую могилу, но остановилась. Он не смотрел на неё, но чувствовал её пристальный взгляд.
— Так их не вернуть. А ты сгинешь! Ходил тут один такой же. Смотрел на памятник пустыми глазами, а потом вскрыл себе вены там же. Думаешь, они хотят видеть тебя сейчас?
Рустам смотрел на неё, но ничего не говорил.
— Не для того мы растим вас, чтобы вы кончали с собой. Так-то. Да и отправишься сам к ним, думаешь, попадёшь? В Ад пойдёшь как самоубийца. Они поди не там.
— Я и так как в Аду последние полгода.
— Значит, не с теми людьми общаешься! — внезапно рыкнула женщина. — Не с теми! Послушай старушку, я плохого не скажу, я тут долго работаю — тут спокойно. Когда ты смеёшься, люди смеются с тобой, а стоит тебе заплакать — и всем насрать на тебя. — Она усмехнулась. — Таких надо гнать сразу и не переживать за них. Как тебя зовут?
Тишина.
— Как зовут, спрашиваю?
— Рустам, — отозвался Тедеев.
— Рустам… Красивое имя. Ты и сам красивый. — На губах появилась улыбка, которая тут же померкла. — Иди домой, Рустам. Сюда приходят поделиться радостью, чтобы им было спокойно; за советом приходят — и то, услышать его дано не каждому — но не за жалостью или покаянием. Покаяние ищут среди живых. Понял? Если придёшь за жалостью — они пожалеют. Они всегда жалеют, но не на земле, а на небесах, потому что по-другому не могут.
Они пристально смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять, кто из них был больше сумасшедшим.
— Их надо радовать, слышишь? — Мгновение — и она пошла прочь. — Всех надо радовать, а помощи искать у достойных. Слёзы ценят не все. Достойные… Но живые…
По мере того как удалялась, до него доносились лишь обрывки фраз. Рустам наконец отвлёкся от продолжавшей бормотать что-то женщины и посмотрел на фото родителей. Они всё также тепло улыбались ему. Они всегда радовались тому, чего добивался, к чему стремился, каким был.
Придёшь за жалостью — они пожалеют. Они всегда жалеют, но не на земле, а на небесах, потому что по-другому не могут.
От этой мысли стало страшно. А как же Аня?
«Мы всё делаем, чтобы вы были счастливы», — говорила мама, в очередной раз пытаясь убедить отстать от сестры и её кавалеров, — «но нельзя вечно оберегать, нужно давать возможность совершать ошибки, потому что ошибки, Рустам, это опыт. К теории всегда прилагается практика, а иначе что это за жизнь?»
