Священник долго сидел, всматриваясь в лицо дорогой ему женщины, словно ожидая, что она проявит признаки жизни, но потом, опомнившись, повернулся к образам и стал читать молитву. Читал долго, пока от усталости не потерял сознание. Придя в себя, поискал на печке что-нибудь из съестного и увидел отваренную картофелину, которую наверняка оставила для внука покойная, сама отказавшись от самого необходимого для поддержания жизненных сил. Заплакав, отец Амвросий стал есть картошку, а потом опять принялся за молитву. Заснул он только под утро. Точнее, упал на пол и уснул, будто в новом обмороке.
Христофорову этой ночью плохо спалось. Он уже второй день не выходил на улицу, даже за водой, хотя ужасное состояние, в котором он находился после того, как совершил побег через выгребную яму, требовало хорошей помывки.
Вернувшись тогда домой, он сжег выпачканную одежду в печке, обтерся остатками воды и подушился одеколоном. Но этого ему показалось мало. Чтобы окончательно избавиться от зловония, Бронислав Петрович не пожалел неприкосновенный запас керосина, обмазался им с головы до ног и наконец успокоился. Поскольку в связи с антисанитарией у многих ленинградцев заводились насекомые, с которыми боролись именно керосином, этот запах на улицах города уже перестал привлекать внимание. Однако затем на Христофорова накатила вторая волна страха – из-за недавней встречи с милицией. Он понимал, что если установят, из чего были сделаны пельмени, лежавшие в вещмешке, его будут разыскивать, а если сержант запомнил паспортные данные, то скоро в квартиру могут нагрянуть. Спрятаться он мог только в банде, но боялся туда идти, не зная, как отреагирует Нецецкий на его рассказ, а самое главное – на потерю продуктов. И ведь Дед в любом случае пошлет его за новой жертвой, отчего сразу увеличится опасность быть пойманным. Поэтому Бронислав решил затаиться и с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху в подъезде.
Утром в управлении все было готово к началу операции. Майор Петраков и капитан Солудев еще раз определили задачи и места сотрудников, задействованных при первом выходе Зарецкого с «подельником» на Кузнечный рынок. Тем же способом, укрытым, Цыгана вывели из камеры и усадили в автомобиль, который отвез его и Петракова к исходной точке – во двор разбомбленного дома, от которого было недалеко до толкучки. Алексей Матвеевич еще раз осмотрел оружие и, прокрутив барабан, спрятал его в карман ватных штанов.
– Хоть бы ножик кухонный дали, – недовольно отметил Цыган. – Ведь без приманки можете остаться.
– А ты поближе ко мне держись, – усмехнулся Петраков.
Они вышли из машины и, пробравшись через пролом в стене, оказались в другом дворе, через квартал от рынка.
– Не боишься, что сбегу? – спросил на ходу Цыган, вглядываясь в сосредоточенное лицо отца Анастасии.
– Беги, – спокойно ответил майор, держа руку в кармане на револьвере.
– Нет, Алексей Матвеевич, я правда хочу завязать с прошлым, – серьезно произнес Цыган. – У меня слишком большие планы на оставшуюся жизнь, и это мой последний шанс.
– А зачем тебе новая жизнь? Ты же вор, – не выдержал Петраков.
– Я одну девушку сильно полюбил, – улыбнулся Зарецкий, хитровато глядя на него, – хочу пожить нормально, иметь семью, детей.
– Ты же на кусок хлеба заработать не сможешь, чем ты детей кормить будешь? – побледнел от злости Петраков, еле сдерживаясь, чтобы не выстрелить в Зарецкого.
– У меня голос, какой Утесову не снился, – похвалился вдруг Зарецкий. – Я одно время с цыганами в ресторане выступал, когда еще пацаном был.
– Так что же бросил петь, если все хорошо было?
– По глупости. Послушался «добрых людей», что это не авторитетное занятие, вот и пошел с ними на лихое дельце. А дальше другая музыка пошла.
– Все, хорош базарить, начинаем работать, – прервал его Алексей, видя, что они уже подошли к центральному входу на толкучку.
– Ты, майор, морщины-то на лбу разгладь, не надо так напрягаться, а то у тебя совсем не блатной вид, – сделал Петракову критическое замечание Цыган.
На рынке торговали только хлебные ларьки по карточкам, а рядом шел заметный товарооборот. В основном меняли всякую мелочь и домашнюю утварь на хлеб и дуранду. Проходя с Цыганом между торгующими и рассматривая их предложения, Петраков отметил, что все предметы обмена в очень мизерных количествах – на ладони или в маленьких мешочках, баночках, коробочках. Цыган, оказавшийся в привычной обстановке, стал высматривать старых знакомых, но ни одного блатного не заметил, только пару подростков, активно промышляющих в толчее карманными кражами. Однако были здесь и такие торговцы, по внешнему виду которых можно было понять – они являются постоянными обитателями рынка. На них были добротные валенки, теплые военные тулупы, чтобы выстаивать на морозе подолгу. К одному из таких и подошли два новых посетителя толкучки.
– Слышь, гражданин, а где тут можно балясинкой разжиться? – поинтересовался Зарецкий. – А то мы с корешем только что с казенной диеты слезли.
– Чем, товарищ? – не понял воровского жаргона одутловатый мужчина.
