Наконец Блондинка-Актриса заметила его. Катила ему навстречу, лучась счастьем. Давно его так не встречали, еще с тех незапамятных времен, когда он был молодым отцом и дети бросались к нему с тем же восторженным изумлением, словно не видели в жизни своей ничего прекраснее и сами не верили своему счастью. Сердце его в тот миг переполнялось радостью, он чувствовал себя избранным. Блондинка-Актриса врезалась бы в него, если б он не подхватил ее вовремя. И обнял. Они нетвердо стояли на блестящем льду, словно опьянели от любви. Хватали друг друга за руки, восторженно смеялись. Молодой актер, игравший Исаака, незаметно ретировался. Он хоть и обиделся немного, но тоже улыбался, ибо понимал, что попал в число избранных свидетелей этой незабываемой сцены. Теперь он сможет описать ее другим и будет до бесконечности рассказывать и пересказывать это историческое событие – говорить о том, как холодным мартовским днем Драматург и Блондинка-Актриса откровенно демонстрировали всем свою любовь на катке в Центральном парке.
– О! Я люблю тебя!
– Дорогая, это
Блондинка-Актриса безрассудно привстала на цыпочки и поцеловала Драматурга. По-настоящему. Крепко. В губы.
Той ночью в съемной квартире на 11-й Восточной улице, уже после любви, Блондинка-Актриса – обнаженная, дрожащая от избытка чувств, вся в слезах – взяла руки Драматурга в свои, поднесла к губам и стала покрывать их поцелуями.
– Твои прекрасные руки, – шептала она. – Твои чудесные, прекрасные руки!
Он был тронут. До глубины души.
Поженились они в июне, вскоре после того, как он развелся с женой, а Блондинка-Актриса отметила свое тридцатилетие.
Где лежит точка пересечения личной патологии и ненасытного аппетита потребительской культуры капитализма? Разве в силах мы разгадать эту непристойную тайну?
Так однажды напишет убитый горем Драматург. Но не в ближайшие десять лет.
Обожаю Шери! Шери такая храбрая.
Шери никогда не пьет, чтобы заглушить страх. Никогда не глотает таблеток. Если что-то начинает, твердо знает, чем все закончится. И где закончится.
Шери боится одного – вернуться туда, откуда пришла. Я закрываю глаза и вижу песчаный берег, мелкий ручеек с грязной водой, одинокое и тонкое веретенообразное дерево с обнаженными, перекрученными, похожими на вены корнями. Семья жила в стареньком трейлере на свалке, среди сорняков и ржавых консервных банок. Шери возилась с младшими братишками и сестренками. Шери была их «маленькой мамой». Пела им песенки, играла в разные игры. В пятнадцать ей пришлось бросить школу, чтобы помогать по дому. Возможно, у нее был дружок, парнишка постарше, лет за двадцать. Он разбил ей сердце, но не гордость. Не сломил ее дух.
Шери шьет игрушки для младших братишек и сестренок, штопает одежду. Ее костюмчики могут разбить сердце кому угодно – заплатка на заплатке, как у французской уличной певицы. Даже черные чулки сплошь в штопке! Шери не платиновая блондинка, волосы у нее пепельно-серые, помойного оттенка. Когда-то у нее был здоровый цвет лица – много времени проводила на воздухе. Теперь же лицо у нее болезненно-бледное. Как луна. Может, у нее малокровие? Ковбой по имени Бо бросает на нее лишь один взгляд и сразу понимает – она его Ангел. Его Ангел! А может, у нее всегда было малокровие и у младших братишек и сестренок тоже? Нехватка витаминов. Один из братьев – умственно отсталый. Одна из сестер родилась с волчьей пастью, а денег на операцию не было.
В детстве Шери часто слушала радио. Подпевала. В основном – песни в стиле кантри-энд-вестерн. Иногда плакала, от собственного пения разрывалось сердце. Я видела, как она берет на руки младенца и уносит его в трейлер, чтобы сменить промокший подгузник. Мать много смотрела телевизор, пока он не сломался. Грузная женщина за сорок, пьянчужка с обвисшей кожей на морщинистом лице, словно вылепленном из теста. Отца у Шери не было. Никто не знал, куда он делся. Шери отправилась в Мемфис автостопом. Там находилась ее любимая радиостанция, и она надеялась встретиться с кем-нибудь из диск-жокеев. Проделала ради этого путешествие в двести миль.
Решив не тратить деньги на автобус, подсела в кабину к водителю-дальнобойщику. А ты хорошенькая девушка, сказал он. Самая хорошенькая из всех, кто побывал в этой кабине. Шери притворилась глухой, немой и умственно отсталой. Крепко вцепилась в Библию.
Дальнобойщик поглядывал на нее так странно, что она испугалась и начала петь псалмы. Это его быстро отрезвило.
Почему же в возрасте тридцати лет Шери оказалась в аризонском баре и поет пьяным ковбоям «Древнюю черную магию», и безбожно фальшивит при этом? Как знать!
За ней все время ходит один ковбой, он без ума от Шери. Она его
Родит от него детей, будет петь им песни, играть с ними в игры. Шить для них игрушки и одежду.
