Это все повторяют, и я так еще объяснял ученикам в классе, например, говоря, что личная слабость Магомета отразилась и на его последователях тем, что у магометан собственно нет семьи. Мы представляем их семью какою-то девичьей, где шалит помещик старого закала, совсем выпустив из виду:
1) детей у них,
2) необыкновенно ранние у них браки,
3) покрывала на лицах их женщин.
В Кисловодске две пожилые кабардинки прохаживались по главной аллее, и мне сказал с грустью Ахмет, продававший кумыс: «Это мои невестки; десять лет назад поверил ли бы кто-нибудь такому... такой нескромности, чтобы магометанская женщина без покрывала выходила на общественное гулянье». Кабардинки же эти (очень пожилые) были образец солидности, важности. И какое же было сравнение с ними треплющихся наших старушек — кормивших сластями кадетов, старичков — семенивших около барышень-под- ростков, и глубочайшего отвращения к скверному полу рослых гвардейцев, которые тут же, в стороне от аллеи, часов с восьми засаживались за зеленое сукно, не поворачивая головы к шумящему около них шелку. Женщина европейская жадно и уже давно пошла на линию «приключений», а разобрав все и сначала — осудить ее нельзя. Тысячу лет подневольной любви (не было развода) заставили ее... «Выстрелить в свободную любовь», под чем разумеется не независимая, свободная преданность одному, а свобода всем отдаваться, никого не любя. Мне этот Ахмет говорил: «Муж у нас жене не может сказать оскорбительного слова: она пожалуется мулле, мулла разберет и даст развод и прикажет ей выдать калым (денежное обеспечение, оговоренное, на случай развода, в брачном договоре) Но жен много: как же они не ссорятся? А как же они будут ссориться, когда это с незапамятных времен и по закону пророка».
Тут же пил, за столиком, кумыс наш священник и, перебив Ахмета, сказал мне: «По магометанскому закону женщина есть как бы животное и так на нее смотрит муж». Ахмет даже не повернулся в его сторону, и я видел, что священник говорил по трафарету, как я ученикам гимназии. Со мной была жена и переспросила: «А что, если она ему изменит. Этого невозможно, это не бывает». Ну, а если случится? Ему не хотелось отвечать. Как же случится? Если муж уезжает, например, по торговле, на год-два: никто, сосед или его друг, не может войти и никогда не войдет в его дом. Это — ужасный стыд и непозволительно. Тут я понял идею гарема, нашего древнего терема, и слова Ахитовеля Авессаламу: войди на половину (часть дома) жен твоего отца: тогда народ увидит, что ссора твоя с отцом непримирима и на смерть.
Это восточное чувство, совершенно неизвестное на западе: у нас измена до того в крови цивилизации, что с нею боролись, боролись и наконец перестали; каждый сберегает кое-как свое, а уже подумать, чтобы у всех свое соблюдалось, никому и в голову не приходит теперь. «Но все-таки если случится, — настаивала моя жена. — «Если случится измена и об этом покажут перед обществом четыре почтенные человека, но уже такие почтенные, такие почтенные... одним словом которые никогда не лгут, то такую жену по пояс закапывают в землю и закидывают камнями».
Но вот тайный инстинкт женщины. Мы оба были задумчивы с женой о слышанном, пришли домой, она и говорит: «Что мне более всего из рассказанного нравится, это — что изменницу закидывают камнями: как они ценят любовь женщины!» Я не сразу понял:но, размышляя, решил: да, как им нужна, психологически нужна верная жена! и во что оценить семейное чувство целой страны, целого Кавказа — здесь у нас ни одной неверной мужу жены! Нам просто непонятно это чувство, этот подъем на аэростате, в области супружества, этот горизонт, эта линия воздуха. У меня жена не изменяет, и у соседа с правой стороны тоже, а вот с левой пошаливает, впрочем, не знаю, только говорят. Все наши романы, то есть почти целая литература, вертятся около измены, и рисуют, как измена психологична, красива, углублена, живописна. Да это так и есть, и должно было так стать :раз в браке, вечном, не расторжимом ни по какой причине, духовном и прочее, нет любви, то любовь должна была прорыть себе канавки, она бросилась в подворотню, робка как собака и увертлива как собака. И собственно истина-то супружества, верного, любящего, духовно телесного, и лежит в этой вывернувшейся из-под форм любви, отчего она и живописна стала, и углубленно-психологична, оставив в узаконенных формах один хладный труп супружества.
«Ну, растлевай меня по закону, это уже из тьмы веков, и хоть мне гадко, но я мирюсь, ибо освящено: я вознагражу себя потом теплом и поэзией с другим». Ужасно, но истинно...
