«К чему укреплять семью? — вопрошает один набожный журнал. — Ведь она и без того у нас в лучшем виде. В иные времена действительно бывали случаи прелюбодеяния, но ныне этого не бывает». Извините, возражает толстый политический журнал в своем остроумном фельетоне, имевшем огромный успех, извините, бывает это и теперь, и даже чаще, но более не возбуждает шума, и в этом так мало страсти, что ровное и покойное течение жизни нисколько не нарушается. Это стало необходимым условием французского брака, почти институтом. У всякого народа свои нравы, а мы ведь не англичане.
Ровное и спокойное течение жизни! Вот в этом-то и зло. Проступок женщины не тревожит ни мужа, ни любовника, ни ее саму; ей хочется разогнать скуку, вот и все. Но в этой пошлой, бледной жизни, где сердце играет такую ничтожную роль, где так мало тратится искусства, где ни один из трех не считает нужным сделать над собой ни малейшего усилия, все нравственно падают, томятся и опошляются отвратительным равнодушием.
Все это слишком хорошо известно каждому, и ни у кого нет охоты к супружеской жизни. Если бы наши законы о наследии не обогащали женщину, никто и нс подумал бы о браке, по крайней мере в больших городах...
Всем известны слова, отмстившие падение умнейшего в мире народа, афинян: Ах! Если бы можно было обойтись без женщин, чтобы иметь детей! В эпоху Римской империи было еще хуже. Никакие уголовные взыскания, никакие законы Julia (против безбрачия), направленные к тому, чтобы женить людей под палочными ударами, не могли сблизить мужчин с женщинами; казалось, что в людях погасло половое стремление, это роковое, но прекрасное чувство, возбуждающее человека и удесятеряющее его силы. Чтобы не видеть женщин, спасались бегством в Фиванду...
Даже люди с другими потребностями, склонные к постоянству и желающие любить одну, предпочитают женщину, вполне зависящую от них, кроткую, послушную, которая, не имея за собой никаких прав и зная, что ее завтра могут бросить, употребляла бы все свои силы на то, чтобы угождать и нравиться.
Сильные, блестящие натуры наших барышень, нередко выказывающиеся вполне на другой день после свадьбы, заранее пугают холостяков. С француженкой не шутите, француженка личность. А это может быть залогом великого счастья, но иногда и несчастья...
Во Франции мы видим любопытное явление: брачные узы слабы, а семейные прочны. Случается (особенно в провинции, среди деревенской буржуазии), что женщина, выйдя замуж и родив детей, делит свое сердце между детьми и своими родными, старинная привязанность к которым в ней пробуждается снова. Что же остается на долю мужа? Ничего. Тут уже дух семьи убивает дух брака.
Трудно представить себе, до какой степени скучна эта женщина, опирающаяся на отсталое прошлое, становящаяся в уровень со своей матерью. Жизнь мужа течет ровно, но он быстро опускается, тяжелеет, делается ни на что нс годным. Он утрачивает последнее стремление к дальнейшему развитию, почерпнутое им из науки, из традиционного кружка друзей быстро забывается. Его вскоре окончательно подавляет женщина-собственница в удушающей атмосфере традиционного, домашнего очага.
Таким образом, приданое в сто тысяч франков губит человека, который, может быть, каждый год приобретал бы по сто тысяч франков.
Вот это говорит себе всякий молодой человек в эпоху неограниченных надежд и веры в жизнь. Больше или меньше выпадет на его долю, все равно: он хочет попытать своего счастья, узнать на что он годен и посылает к черту приданое. Если у него бьется сердце в груди, он не женится из-за ста тысяч франков и на самой королеве.
Я имел слабость попросить позволения писать к Вам и Вы легкомыслие или кокетство позволить это. Переписка ни к чему нс ведет, я это знаю; но я не имею силы противостоять желанию получить хоть слово, написанное Вашей красивой ручкой...
Вновь берусь за перо, ибо умираю от скуки и могу заниматься только Вами. — Я надеюсь, что Вы прочитаете это письмо тайком. — Спрячете ли Вы его у себя на груди? Пришлете ли мне длинный ответ? Напишите все, что придет Вам в голову, заклинаю Вас. Если Вы боитесь моей нескромности, если Вы не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, мое сердце сумеет Вас узнать. Если Ваши слова будут так же ласковы, как Ваши взгляды, я, увы, постараюсь им поверить, или обмануть самого себя, что все равно. Знаете ли Вы, что, перечитывая эти строки, я стыжусь их сентиментального тона: что скажет Анна Николаевна? Ах, Вы, чудотворна или чудотворица!
