Выслушав донесения соглядатаев, Мария-Луиза решила, что пора устроить тайный допрос Пасеку. И потом, выжав из него все, что ему известно, запустить когти в пана Мазепу. Что же касается Войцеха Сайковского (она знала его настоящее имя), то он потребуется для очных ставок; хотя то, что его нет в загадочном списке, еще не означает, что он не замешан в заговоре основательно. Там только «руки Москвы» недоставало…
Местом допроса она выбрала подземелье Злодейской башни. Если окажется, что Пасек в чем-то виновен, тут же ему будет и темница. Сейчас темница пустовала, потому что, как издавна повелось, была предназначена для казнокрадов, а их в ту пору как-то не случилось. На всякий случай королева велела осмотреть подземелья Девичьей башни – та предназначалась для провинившихся знатных дам, и поди знай, кто из придворных красавиц – сообщница Любомирского.
Воин Афанасьевич же потихоньку готовился к побегу.
В ночь, которую Мария-Луиза и Ян-Казимир выбрали для начала военных действий против Любомирского, он совершил еще одно преступное деяние.
При дворе была в большой моде карточная игра. Воин Афанасьевич, сопровождая повелителя и стоя за его креслом во время карточных баталий, примечал, кто в проигрыше, а кто в выигрыше. Мария-Луиза, видя, как неотрывно он следит за игрой, встала и отдала ему свои карты, предлагая закончить партию за нее. Это был знак благоволения.
Правила игры Воин Афанасьевич знал, но до сих пор ни разу не играл. В Москве это сильно не одобрялось, сам государь возмущался таким грешным времяпрепровождением. Смолоду он, страстно отдавшись благочестию, сильно ополчился против бесовских забав, у простого люда отбирали недавно завезенные немцами карты, кости для игры в зернь, даже шахматные доски, жгли и истребляли, неуемных игроков могли уложить под батоги, даже сослать в дальние украины, в порубежные города. В княжеских и боярских домах это добро не трогали, а потом государь малость угомонился. Тем более шахматы – игра, которая позволяет чувствовать себя полководцем, а значит, полезная.
И воеводский сын по привычке считал карты и зернь грешным развлечением, а шахматы уважал. Тут же пришлось взять в руки эти подозрительные картинки, не показывая своего к ним отвращения. На столе же лежало золото – талеры и дукаты, перстни и цепи.
Воин Афанасьевич даже не подозревал, как изменилось его лицо, когда он, сев за игру, смотрел на эти сокровища. А вот король и королева переглянулись, и во взгляде было одно на двоих наблюдение: да этот пан неимоверно жаден! Жадность не одного человека втянула в государственный заговор и привела на плаху…
Ему везло. Он не проиграл денег, что оставила ему королева, но даже удвоил выигрыш и впал в дивное состояние: мир вдруг стал прекрасен, душу захлестнул восторг, голоса женщин казались музыкой, ангелы парили над его головой и сладкозвучно плескали крылами. Он сгреб добычу и ощутил себя знатным вельможей, магнатом, владельцем дюжины поместий. И сам себе воеводский сын задал вопрос: отчего ж ты, дурак, раньше карт в руки не брал?
– Вставайте и уходите, – шепнул ему пан Пасек. – Не то проиграетесь в прах.
Вполне естественно, что знакомец предупреждает ошалевшего знакомца о неприятностях. Но Ян-Казимир и Мария-Луиза опять переглянулись: шепота они не слышали, но то, как нагнулся Пасек к Сайковскому, им не понравилось.
Когда игра уже близилась к концу, пан Мазепа выпроводил Воина Афанасьевича из залы.
– Иди спать, – велел он. – Завтра о деле потолкуем.
Воин Афанасьевич, не чуя под собой ног, добрел до комнатушки. Васька, которого на королевскую игру не приглашали, уже спал. Воин Афанасьевич посчитал деньги, ахнул – триста тридцать дукатов! – и спрятал добычу в мешок. Он лег на постель не раздеваясь и блаженствовал. Он даже решил, уезжая, оставить сколько-то денег Ваське, а то пропадет совсем…
Зато Яну Пасеку было не до блаженства. Как раз когда воеводский сын считал, хватит ли Ваське десяти дукатов, пана Пасека тащили, заткнув ему рот, в Злодейскую башню.
Света в помещении было – один факел, вставленный в настенное кольцо, да свеча на столе у писаря, изготовившегося писать показания. Кто-то сидел в темноте, но разобрать лиц было невозможно.
Человека, который приказал вынуть у Пасека тряпицу изо рта, Пасек не знал. Да и поди упомни всех, кого раз или два встречал при дворе.
– Знаешь ли, зачем тебя сюда привели? – спросил этот человек.
– Богом клянусь, не знаю!
– Не ври. Подумай хорошенько.
– Никаких провинностей за собой не знаю!
– Подумай. Коли сейчас повинишься – будет тебе послабление.
– Не в чем виниться. Ничего дурного не делал.
– Клянешься, что дурного не делал?
– Клянусь! Меня же все знают, на войне трусом не был, за Речь Посполиту голову сложить желал! Бил и проклятых шведов, и проклятых московитов!
Человек, что вел допрос, повернулся к сидящим во мраке и, видно, получил от них некий знак.
– Говоришь, ничего дурного не делал. А собирался ли совершить дурное?
Тут до пана Пасека стало доходить, в чем его обвиняют.
