– Его сбили с пути истинного… – проворчал Шумилов.
– В ком есть понятие чести, того очень трудно сбить с пути истинного.
Вдруг Анриэтта поняла, что этот разговор собеседнику неприятен. И, скорее всего, потому, что Шумилов не может придумать хороших возражений.
– Впрочем, Бог с ним, с этим несчастным. Значит, вы едете в Пруссию?
– Если мы уедем без вас, вы тут останетесь одна.
– А я тут не останусь! – Анриэтта расхохоталась. – Вы разве не видите – я собралась в дорогу!
Она одернула на себе простую серую суконную юбку и поправила скромный воротничок под самое горлышко. Но московиты не поняли, что это намек на ее дорожный наряд.
– Куда это?! – взвился Петруха.
– Домой! Проклятый Мазарини отдал душу дьяволу! – воскликнула Анриэтта. – Теперь я могу возвращаться в Париж!
– Когда? – спросил Шумилов.
– Девятого марта тысяча шестьсот шестьдесят первого года от Рождества Христова! Клянусь – каждый год буду в этот день благодарственную мессу заказывать!
– И что же – навсегда?
Вопрос Шумилова Анриэтту удивил.
Уж чего-чего, а лишней любезности он никогда не проявлял. И вдруг в его тусклом голосе прозвучало странное сожаление – как будто не желал отпускать.
– Мне нужно там побывать и встретиться с родней. Затем я должна поехать к своей крестной матери. Она теперь вновь богата и окружена придворными. Думаю, она сумеет обо мне позаботиться.
Ивашка вздохнул: он знал, что речь – о матери недавно вернувшего себе престол английского короля. Анриэтта все время, что он ее знал, напоминала ему райскую птицу, случайно залетевшую в курятник. И вот она расправляет радужные крылышки, рвется домой! Печально…
– Я в Париже займусь и делами Денизы, братец, – сказала ему Анриэтта. – Отец Денизы, когда женился на ее матери, уже был довольно стар. Скорее всего, его уже нет на свете. И она может оказаться единственной наследницей неплохих владений.
– Этого еще недоставало! – выпалил Ивашка.
Он не на шутку испугался за семью.
– Мой друг, я ее знаю, деньги не имеют для нее особого значения, – Анриэтта вздохнула. – Ну что же, господа, будем прощаться. Я сделала все, что могла.
Она обняла и поцеловала Ивашку, потом с любопытством посмотрела на Шумилова.
– Бог в помощь, – сказал Шумилов, глядя в пол.
– Пойдем, проводите меня до экипажа, – велела Анриэтта Петрухе.
Стоя у дверцы, они несколько раз крепко поцеловались.
– Так что же, выходит, все? – спросил он.
– Как знать. Разве что вы найдете меня в Париже.
– Где?
– Где? Когда я вернусь в Париж, наверно, полгода буду просто жить в театре, смотреть все, хоть фарсы, хоть трагедии. Просто сидеть в ложе, смотреть и знать, что я свободна, что никто не принесет мне письма с кардинальской печатью – красный воск и три пентаграммы…
– Я найду тебя, – сказал Петруха.
– Скорее уж я найду тебя. Если Дениза действительно наследница большого состояния, я приеду за ней в Москву.
– И заберешь?
– Как она сама решит. Во всяком случае, у нее хватит денег, чтобы построить терем лучше боярского и нанять слуг. Ну, прощай… нет, не прощай! – вдруг воскликнула она. – Мы встретимся! Не знаю как, но встретимся!
Анриэтта, встав на подножку экипажа, поцеловала Петруху в последний раз. Он отступил, кучер хлестнул кнутом пару крепких лошадок. Анриэтта устроилась на сиденье поудобнее, сняла шляпу, повесила ее на стенку, на крюк для подвесного кармана, вытащила шпильки из волос и выложила на грудь светлые косы.
Ей вдруг стало грустно.
Как бы ни были забавны и непонятливы московиты, они ей в конце концов понравились. Расставаться с ними не хотелось. И с Ивашкой, и с Петрухой, чьи поцелуи вернули ей молодость. И даже с Шумиловым…
Шумилова она сперва сравнивала с перестоявшим в бочке вином, превратившимся в уксус. Конечно, в хозяйстве и уксус нужен, но не каждый день. Шумиловское непоколебимое спокойствие, взгляд мимо глаз собеседника, тихий невыразительный голос ее раздражали. Но однажды она видела, как Шумилов управляется с двумя пьяными казаками. Вроде бы негромко велел угомониться, но они, только что оравшие на весь Царевиче-Дмитриев, вдруг притихли, как нашкодившие дети. Тут-то Анриэтта и задумалась. Ей доводилось наблюдать такое: мужчины чуяли внутреннюю силу противника и подчинялись ей, хотя внешних признаков этой силы сама она не замечала.
Приготовления ко сну были простые – Анриэтта достала два заряженных пистолета и положила так, чтобы при нужде быстро схватить; рядом с пистолетами пристроила охотничий нож. Кучер и сидевший с ним на козлах парень, его родственник, были хорошо вооружены и имели казачьи нагайки, плетенные в двенадцать полос, с железными шариками на концах. Этим оружием можно было в одиночку отбиться от двух-трех ночных налетчиков.
Пожелав себе увидеть во сне Париж, она привалилась боком к спинке скамьи и к стенке экипажа, закрыла глаза и задремала.
Шумилов же, приказав подчиненным собирать пожитки, крепко задумался.
