Плавание началось хорошо, погода благоприятствовала, дул попутный ветер, и «Нептун» шел под всеми парусами. Петруха, стосковавшись по морскому делу, помогал матросам и с большой радостью карабкался по вантам.
Потом двое суток штормило, весь экипаж был на палубе, а экипаж у флейта невелик – полсотни молодцов. Они то убирали, то поднимали паруса, и особенно тяжко приходилось ночью, когда ветер особенно холоден и дождь отчего-то особенно силен. Когда небо прояснилось, Петруха прибрел в тот угол кубрика, где поместились московиты, мокрый насквозь и, едва не валясь от усталости, разделся догола. Ивашка завернул его в одеяло и уложил спать.
– Ишь, уморился, – сказал он Шумилову.
А тому приходилось тяжко. Петруха был к судам привычен, Ивашкино несокрушимое здоровье не подвело, а Шумилов, хороший наездник, был не так крепок и силен, море его не полюбило, и шторм едва не выполоскал из него все внутренности. Но он молчал, показывая то самое упрямство, за которое Ивашка с Петрухой его уважали. Только хмурился, сдвигал брови, от чего появлялись на переносице две глубокие морщины – по мнению Петрухи, примета гордости.
Плавание через Балтийское море было, как сказали Петрухе приятели-матросы, обыкновенным. Сплошной туман, когда, стоя на палубе, не видишь уже нижнего рея с зарифленными парусами, никого не удивлял. Ночная гроза с проливным дождем и беспрерывным сверканием молний, бьющих в воду чуть ли не в трех шагах от «Нептуна», вызывала у матросов странное желание спорить, будет ли это буйство природы до рассвета или кончится раньше. Но однажды случилась опасная неприятность.
Лошади – беспокойный груз, а флейт строился явно на не гольдингенской верфи, где сам герцог Якоб мог, войдя на склад, исследовать качество досок. В одну прекрасную ночь московитов разбудили и не слишком любезно позвали на помощь. Петруха переговорил с матросами и объяснил Шумилову с Ивашкой:
– Долго шли правым галсом, волна била в правую скулу. Течь открылась, вода в трюм пошла, кони стали буянить. Вычерпывать надо, а насос – дедушке моему ровесник. Молодцы с ведрами в трюм полезли. Так что извольте, Арсений Петрович, становиться в ряд и утрудить белые рученьки.
– А не утонем? – забеспокоился Ивашка.
– Не должны!
Шумилов беспрекословно встал в ряд, принимал и передавал кожаные ведра с плескавшейся водой, и так – до утра. Утром выяснилось: доска виновата.
– Бракованную поставили, а она, дура, ниже ватерлинии пришлась, – объяснил Петруха. – От волны крепление болтов к шпангоуту ослабло, тут она и не выдержала. Пластырь заводить надобно.
– А по-русски объяснить можно? – сердито спросил Ивашка.
– По-русски – и слов таких пока что нет!
Шумилов сидел на палубе и молчал. Обеспокоенный Ивашка присел рядом на корточки и увидел, что начальник побледнел и на лбу у него капли пота. Именно пота, а не забортной воды.
– Арсений Петрович! Это что ж с тобой такое?!
– Ничего. Отстань.
К счастью, Карлскруна была уже близко. Там, пока выпроводили с судна лошадей, пока погрузили невесть сколько пудов железа и меди, Шумилов сидел на берегу и понемногу приходил в себя. Когда Ивашка с Петрухой предложили поискать врача, он запретил, сказал, что с ним такое иногда случается, что это с детства и незачем устраивать переполох.
Потом «Нептун» пошел через Балтику с севера на юг, попал в шторм, капитан велел искать спасения на острове Борнхольм. К счастью, флейт подошел к берегу утром. Когда Петруха увидел на мелководье гикор, лежащий на боку и потерявший мачты, судя по суете возле него, выброшенный морем как раз ночью, он перекрестился. Матросы же, довольно скоро очухавшись от ночных страхов, потащили московитов на берег, обещая им такую копченую борнхольмскую селедку с луком, что язык проглотишь.
Следующим местом, где искали убежища, был остров Рюген. Убежище нашли – и попали из ледяных дождей в адскую жару.
– Тут летом – как в Тобаго, – сказал капитан Франц Вирих. Из чего московиты поняли, что он раньше служил герцогу Якобу и водил его суда в курляндские колонии; может, даже колонистов туда перевозил.
В Драгере он взял на борт лоцмана, Бендта Иверсена, чтобы успешно пройти проливы Каттегат и Скагеррак. Петруха, обрадовавшись, все время крутился возле сурового седобородого лоцмана, – учился и потом пересказывал Шумилову с Ивашкой свежеобретенные познания.
Добирались до Амстердама почти полтора месяца. И то еще матросы говорили: могло быть хуже.
Высадившись в порту, московиты изумились – они и представить себе не могли столь обширный порт с таким количеством кораблей. Более кораблей, которых, как врали матросы с «Нептуна», в день приходило до тысячи, поразили московитов зазорные девки, без которых ни один порт не живет, а уж такой богатый – тем более.
