Если расспросить бабок-ворожеек, в заговорах призывающих не только ангелов, но и нечистую силу, они назвали бы страшные имена: дед Смердочет, бес Трясовик, Велигор, Верзаул, Аспид, Енаха, Индик, Мафава и многие иные, не к ночи будь помянуты. Воин Афанасьевич об этой нечисти не подозревал – голова иным была занята. Однако вопрос иерея нельзя оставлять без ответа – и он бы хоть задумался.
Безымянный бес появился в покоях воеводского сына, когда стало ясно, что он у батюшки с матушкой – единое чадо, других нет. Этот бес, совсем еще кроха, принялся нашептывать мамкам и нянькам: любите чадушко, нежьте чадушко, балуйте чадушко! Маленькому же Войнушке он нашептывал иное: тебя все любить должны, тебя все нежить должны, тебя все баловать должны.
Воин Афанасьевич и вырос с сознанием того, что общая любовь полагается ему примерно так же, как солнечный свет и присутствие ангела-хранителя. Матушка в нем души не чаяла, батюшка нанимал лучших учителей, понемногу приучал к трудам, причем трудам не слишком утомительным, скорее даже приятным. Люди, окружавшие воеводское чадо, тоже были добры к нему. Воин Афанасьевич знал, что батюшку в Москве не любят, но рассуждал так: батюшка нравом упрям и даже хитер, в ответ на нападки такое государю скажет, что обидчики растеряются; он же, батюшкин сын, никогда никого не обидел, и с какой же стати врагам на него, такого хорошего, ополчаться?
Стычка с молодыми стольниками в Кремле сильно его огорчила и даже испугала: в том коконе из всеобщей любви, что сам собой вокруг него образовался, вдруг явилась преогромная прореха. Как чинить эту прореху, он не знал. Она была и раньше, но не такая заметная, а тут прямо громкий треск раздался. Оказалось – Афанасий Лаврентьевич в этом треске виноват, из-за него высмеяли и обругали…
Безымянный бес подсказал: бежать! Бежать туда, где прореха сама собой зарастет! Где всякое твое слово и деяние обретут похвалу! В Москве, да и в России, сам видишь, что творится, так говорил бес, тут грязь и словесная, и душевная, а есть иной мир, где все отменно хорошо, все жители – благовоспитанны и знают толк в изящных искусствах.
Когда Воин Афанасьевич встретился с Герхардом, то не удивился услужливости бродячего торговца: отчего бы и не услужить ему, которого все любить не только что должны, а обязаны? Затем, в Кракове, он с полным основанием рассчитывал на любовь со стороны Яна-Казимира и Марии-Луизы. Любовь была умеренная, зато привязанность отца Миколая даже чем-то смахивала на отцовские чувства. Когда стало ясно, что отец Миколай все это время готовил воеводского сына к возвращению в Россию, Воин Афанасьевич обиделся и испугался. Безымянный бес подсказал: беги, чадушко, тут тебя не любят, в Россию гонят! Ищи, где бы полюбили!
А курфюрст бранденбургский сказал коротко и ясно:
– Пошел вон, болван.
Кокон, и без того изрядно потрепанный, разлетелся в мелкие дребезги.
Впервые в жизни Воин Афанасьевич ощутил свою полнейшую ненужность.
А ведь нужно было как-то рассказать о беде Ваське Черткову, который ждал его с отличными вестями. Перед Васькой было стыдно. Бес тихонько напомнил: да ведь этот же Чертков тебя в побег сманил, и прозвание у него, вишь, доверия не внушает: Чертков!
До сей поры Воин Афанасьевич крепкими напитками не слишком баловался – служба требовала ясной головы. Естественно, когда в праздничном застолье подавали крепкий питейный мед, он не отказывался, но знал меру. И вот безымянный бес подсказал: пожалей себя, сам себя не пожалеешь – никто не удосужится, сделай так, чтобы скорбные мысли из головы удалились, это нетрудно!
Тот же бес навел на маленькую корчму неподалеку от замка, где владелец-поляк предлагал ставленные хмельные меды и посоветовал «полторак» десятилетней выдержки.
– Разве пан не знает, что есть королевский мед? – удивился корчмарь и вручил полную кружку крепкого и густого напитка.
Точно ли мед выдерживался в бочке под землей, Воин Афанасьевич не знал. Кружка согрела душу, но не совсем, он попросил еще. И мудрая мысль пришла в голову: опять ошибка, и Бранденбург – тоже не Европа. Есть тут, конечно, благовоспитанные знатные господа, но сам Бранденбург – дыра на скучном побережье, нужно уходить отсюда, пока есть деньги.
Ваське Бранденбург тоже не понравился. Васька скучал по гравюрам, которые можно срисовывать часами, и по пани Барбаре – об этой пани, супруге истопника, он Воину Афанасьевичу не рассказывал, потому как – о чем тут рассказывать? Прибежал к ней в каморку, пока мужа дома нет, через полчаса из каморки выбежал, кому какое дело?
Когда меда было выпито достаточно, чтобы жизнь показалась прекрасной, беглецы решили: куда бы ни отправиться, все будет лучше, чем здесь. Корчмарь объяснил, как попасть в Пиллау, и они туда отправились с рыбаками, пока хмель не выветрился.
