– Не угодно ли господину иметь свой портрет? – спросил он. – Всего полгульдена – и вы получите работу художника, которого знает весь Амстердам. Всего полгульдена, молодой господин…
Ваську поразило, как печально он это сказал.
– Мой портрет? – переспросил он.
На флейте Васька кое-как наловчился понимать голландских моряков, но сам изъяснялся кратко и очень осторожно.
– Да, ваш. Вы иноземец, я вижу. Вы не знаете меня.
О том, что Васька иноземец, нетрудно было догадаться по его польскому кафтану из лосиной кожи.
– Всего полгульдена, – повторил грузный человек. – И никто ничего не узнает.
Васька быстро подошел к Воину Афанасьевичу.
– Мне гульдентымф нужен.
– В своем ли ты уме?
Кроме монет, начеканенных из церковного серебра, в Речи Посполитой были еще и монеты из дурного золота, которыми осчастливил государство чеканщик Андреас Тымф. Нужно было побольше монет, а содержание в них золота особого значения во время «кровавого потопа» не имело. Оказалось же потом, что один гульдентымф должен соответствовать тридцати серебряным грошам, но народ оценил его в двенадцать или тринадцать грошей. Таких сомнительных денег у московитов было десятка три монет, на флейте их в уплату за проезд не взяли, так что даже гульдентымфы сейчас приходилось беречь.
– Никогда не просил… на грифели и на бумагу разве… один всего…
– Да на что тебе?
– Глянь-ка, – Васька показал на рисовальщика.
– Ну и что?
– Он рисует. Он с живства рисует! Не то что наши богомазы! Не срисовывает, а смотрит и с живства!
О труде иконописцев Воин Афанасьевич имел смутное понятие. Малюют образа – такие, какие дед и прадед малевали, тем и кормятся. О том, что можно поставить перед собой человека и изобразить его на бумаге, Воин Афанасьевич не догадывался – глядя на картины и гравюры, полагал, что они создаются по памяти и воображению.
– Ну и Бог с ним, – сказал он Ваське. – Такое его ремесло.
– Он меня срисовать обещал!
– За гульдентымфа? Вася, денег у нас негусто…
И тут случилось чудо – в темном помещении возник ангел.
Воин Афанасьевич как раз смотрел на рисовальщика, когда у него за плечом появилось ангельское лицо. Таких красивых лиц им раньше видеть не доводилось – тонкое, точеное и такое своеобразное, что даже не сразу поймешь, юноша или девица. Золотые кудри обрамляли этот почти иконописный лик, сияли большие, просто нечеловечески большие темные глаза. Склонившись к рисовальщику, ангел зашептал ему в ухо.
Васька перекрестился.
Переговоры между рисовальщиком и ангелом были краткими, рисовальщик встал, и ангел вывел его из кабачка.
– Глянь ты, и денег с него не взяли, – прошептал Васька и устремился за ушедшими.
Но тетка, подававшая блюда, была начеку. Видя, что Васька сбежал, она подошла к Воину Афанасьевичу и потребовала рассчитаться за съеденное и выпитое.
– Кто был тот человек, который рисовал? – спросил Воин Афанасьевич.
– Это знаменитый художник, который сбился с пути истинного, – ответила тетка. – Мужчина должен отвечать за свои грехи, а он не хочет!
Воину Афанасьевичу стало страшновато от строгого взгляда и голоса тетки. Он вспомнил – такова же была и монахиня, которую во Пскове привечала матушка: как придет, да как увидит во всем доме сплошные грехи, да как примется наставлять и грозить смертными карами – комнатные девки и бабы чуть без чувств не валились. Но монахиня была суха, как опавший лист, эта же – дородна и вид имела самый грешный, груди так и рвались вон из тугого шнурования.
Рассчитавшись, он взял два узла с пожитками и поспешил на улицу.
Улица была пустынна, рисовальщик, ангел и Васька исчезли.
Воину Афанасьевичу стало страшно. Не то чтобы от Васьки было так уж много пользы (спасение из Вавельского замка в тот миг напрочь забылось), не то чтобы он был равноправным собеседником, но он на чужбине единственный свой, если пропадет, что тогда?..
Бегать с узлами страх как неловко, но Воин Афанасьевич побежал, свернул в переулок и чуть не свалился в канал, еще ничем не огороженный. По каналу скользили лодочки, в одной, побольше, две женщины развлекались: пели под лютню, кавалеры им подпевали.
Надо было спросить, не встречались ли тут, на набережной, три человека, но Воин Афанасьевич вдруг застеснялся.
Он постоял, собираясь с духом, подыскал нужные слова и обратился к пожилому человеку, что, привязав лодку, взбирался на берег по каменным ступеням. Тот сказал, что бегущего человека в длинном лосином кафтане вроде тут не замечал, да и поди пойми в потемках, из чего тот кафтан. Потом по доброте своей полюбопытствовал, с чего бы человеку бегать ночью: удирал от городской стражи или за кем-то гнался? Воин Афанасьевич объяснил, кого преследовал Васька.
– Рисовал пьяные рыла в кабачке? – попросту спросил собеседник. – И за ним пришел то ли юноша, то ли девица? Кажется, я этого господина знаю. Пойдем, провожу, мне по пути.
Он повел Воина Афанасьевича узкими и кривыми улочками, привел к дому, также необычайно узкому и высокому.
