– А это кто? – спросил Воин Афанасьевич, показывая на портрет старца с ангелом за плечом.
– Это мой «Евангелист Матфей». Так ведь оно и было – он писал свое Евангелие, а ангел подсказывал, – усмехнулся старший ван Рейн. – Господь послал мне прекрасное семейство, я вижу во всех образах, что приходят мне в голову, хоть из мифологии, хоть в библейских, черты Титуса и моей Хендрикье.
Васька, взяв без спроса на столе лист хорошей бумаги и кусочек мела, принялся срисовывать евангелиста Матфея с ангелом. Он не замечал, как переглянулись Титус и господин ван Рейн. Титус, кивнув и присев на скамью в углу, взялся рисовать увлеченного делом Ваську. Госпожа Хендрикье прибиралась в комнате, складывала в стопки книги и рисунки. Господин ван Рейн помогал ей. Воин Афанасьевич вдруг почувствовал себя неловко – все были чем-то заняты, он один без дела.
– Я хочу написать большое полотно, – сказал господин ван Рейн. – Я получил заказ от одного дворянина с Сицилии. Он хочет иметь в своей галерее Гомера. Но как изобразить Гомера? Слепое лицо и открытый рот – как если бы он читал нараспев свою поэму? Нет, мне нужны слушатели, и даже не обычные слушатели, а такие, чтобы не отвлекались и были сосредоточенны. Я подумал: что, если Гомер диктует поэму ученикам? Сам-то он записать не может, ибо слеп. А через лица учеников я покажу весь восторг и всю власть стихов… Их будет двое, один ужаснется, слушая про бой с Гектором, другой сам вообразит себя или Гектором, или Ахиллом… Хорошо придумано? Так вот, я бы хотел списать одного из учеников с вашего друга. Поглядите на него – мне кажется, он сейчас воображает себя ангелом…
И точно – Васькины губы шевелились, как будто он беззвучно произносил евангельские строки.
– Вы не слишком далеко остановились? – спросил Титус. – Позировать придется каждый день, раз отец так страстно желает поскорее начать и окончить эту работу. Но много платить мы не можем.
Ангел смотрел на жизнь проще отца – и куда более деловито.
Оказалось – Васька слушал последнюю часть разговора.
– Платить? – переспросил он по-голландски и сразу перешел на русский. – Войнушка, объясни им, Христа ради, что не надо мне ничего, никаких денег, пусть только позволят приходить и копировать! Я все для них делать буду – дрова колоть, горшки мыть! Только бы позволили!
Воин Афанасьевич махнул на него рукой, что означало: помолчи, непутевый.
– Нигде мы еще не остановились, – горестно сказал он. – Сегодня только с судна сошли. Где мы в такое время можем найти ночлег?
Отец и сын переглянулись.
– Сейчас на улицу выходить лучше не стоит, – сказал Титус. – Мы поселились в не очень хорошем месте. Это, конечно, временно…
Будь Воин Афанасьевич поопытнее да знай он голландский язык получше, уловил бы в голосе ангела едва заметный упрек главе семейства. Но он еще только учился правильно приспосабливать свое знание немецкого языка к амстердамскому наречию.
– Ночуйте в мастерской. Моя Хендрикье даст вам одеяла, – предложил ван Рейн-старший.
Пришлось принять предложение.
Женщина, которую звали необычным для московитов именем Хендрикье, принесла одеяла и помогла устроить на полу постели.
И случилось чудо – Воин Афанасьевич поймал ее взгляд. То есть как – поймал? Она смотрела на господина ван Рейна, а воеводский сын словно бы перехватил этот взгляд.
В Вавельском замке много толковали о нежных чувствах между дамами и кавалерами. Было даже известно, кто с кем шалит втихомолку. Слово «любовь» применительно к отношениям мужчины и женщины смущало Воина Афанасьевича: он плохо понимал, что имеется в виду. Желание – да, это ему было известно, молодцы желают девиц и ради этого готовы под венец, совместная жизнь супругов – тоже, он понимал, что супруги ложатся в одну постель не для того, чтобы смотреть сны.
Но только сейчас он догадался, что в долгом взгляде Хендрикье на грузного, обрюзгшего, взъерошенного господина ван Рейна – самая доподлинная любовь…
Титус и Хендрикье смогли найти в двух шагах от своего дома комнату, которую сдавала старая вдова. Комната была каморкой на чердаке, но Васька от счастья только что не скакал козлом. А Воин Афанасьевич, еще толком не поняв, на кой ему сдался Амстердам, согласился пожить в той комнате и понаблюдать, каковы нравы в европейском городе. О Кракове он так ничего и не понял, потому что сидел в Вавеле, а тут получил наконец возможность приглядеться.
Но как приглядеться? Просто слоняться по городу? Воин Афанасьевич был несколько озадачен своим бездельем – в Вавеле он хоть в сенях перед королевскими апартаментами службу отбывал. Васька – тот, будучи прирожденным безмятежным дармоедом, тут вдруг переродился – рисовал, вместе с Хендрикье ходил на рынок за припасами, резал бумагу, мыл кисти, помогал на кухне, играл с маленькой дочкой ван Рейна и Хендрикье Корнелией, пел ей русские песенки.
