Насчет стражи Воин Афанасьевич меньше беспокоился – она днем за порядком на улицах не следит, ей дай Бог с рынками управиться, ночью же он сидит дома. А вот лодочники были опасны: все грузы более значительные, чем корзина с рыбой, доставлялись в дома горожан по каналам, и лодочники знали многих жителей в лицо, даже в самых нищих кварталах. А о том, что ван Рейн после больших неприятностей был вынужден поселиться именно в таком квартале, Васька узнал от того же соседа, который рассказал про Хендрикье.
– Уезжать надо, – сказал Воин Афанасьевич. – Но как они додумались искать нас тут?
– Они за нами от самого Кракова шли и по морю плыли. Войнушка, родненький, нас же на Соловки отправят, на покаяние! А там не старцы, там – звери! Лютуют! Как же быть?..
Вскоре выяснилась причина Васькиного ужаса. Он понимал, что нужно удирать из Амстердама без оглядки. Но покидать мастерскую ван Рейна он решительно не желал!
Был еще выход из положения – подкупить лодочников, пусть бы донесли погоне, что Ордин-Нащокин-младший и Чертков подались, скажем, в Антверпен или в Гаагу, за каким бесом туда подались – неведомо. Но лодочники могут перехитрить – деньги взять, а потом и донести обо всем Шумилову.
Рассказывать ван Рейну и его семейству о своей беде Воин Афанасьевич и Васька не стали: живописец добр, но душа его витает невесть где, промеж евангелистами и Гомером, а сынок Титус, который вместе с мачехой вынужден заниматься делами, поневоле повзрослел раньше срока. Ему бы за широкой батюшкиной спиной жить, горя не зная, а получилось наоборот – батюшка укрылся за его по-юношески тонкой и узкой спиной. Зная, что жизнь и без того тяжела, захочет ли он и дальше укрывать беглых московитов?
Решили каждый день Богу молиться, утреннее и вечернее правило вычитывать, авось пронесет…
Васька еще несколько раз видел в городе Шумилова. Ему удавалось подслушать разговоры московитов, но не целиком, и он даже не стал рассказывать о последней встрече Воину Афанасьевичу, чтобы не сподвигнуть товарища на бегство. Какое бегство, когда дуют ужасные ветры и зима на носу?
Меж тем положение ван Рейна лучше не становилось. Хотя горожане давали ему заказы, но денег не хватало. Титус и Хендрикье делали все возможное, берегли каждый грош, а он тратил время на походы в портовые кабачки. Лица старых матросов, бродячих актеров, мелких воришек, пожилых проституток – вот какова была его добыча. Наконец стало ясно, что дом семейству не по карману, придется съезжать.
Хендрикье могла вернуться с дочкой к родне, ее бы приняли. Красавчик Титус мог жениться на дочери лавочника, у которой есть в хозяйстве все, кроме златокудрого ангела. Но покидать господина ван Рейна они не желали.
Узнав, что решение о переезде в другое жилье, более тесное, Васька сильно расстроился. Он, избалованный московскими перинами чуть не в аршин толщиной, в которые проваливаешься и один нос наружу торчит, привык спать на полу в мастерской и был совершенно счастлив. Теперь его лишали этого замечательного места.
Переезжать следовало как можно скорее – чтобы в новом жилище успеть залатать все дырки и обжиться до наступления зимнего холода. Господин ван Рейн и Хендрикье помнили время, когда каналы не замерзали, но что-то в мире изменилось – стало холодно. А перевозить имущество они собирались на лодке.
Васька мог преспокойно помогать таскать узлы и ящики, но вот Воину Афанасьевичу не следовало среди бела дня открыто суетиться на берегу. Он мог смотреть из окошка, но спустился поговорить с Хендрикье и совершить то, что давно уже держал на уме: передать ей сверточек с монетами. До сих пор было как-то неловко.
Она тихо поблагодарила. Когда брала сверточек, пальцы соприкоснулись. Воин Афанасьевич покраснел. Доводилось ему в Вавеле держать за руку Анриэтту, но тогда было не так! Белые холеные пальцы француженки с отполированными ноготками и попорченные домашней работой, с короткими и плохо вычищенными ногтями пальцы голландки – отчего одни вызывали неприязнь, а другие, неожиданно для воеводского сына, – прилив нежности?
Тут бы ему поклониться и уйти, но он не мог, он принялся передавать в лодку пожитки.
Господин Ван Рейн был занят погрузкой картин в рамах, картин без рам и рам без картин. Васька помогал ему и, желая обругать неповоротливого лодочника, развернулся к нему. Сделал он это вовремя.
Лодочников было двое, и они беззвучно перешепнулись, еле заметным жестом указывая на Воина Афанасьевича. И вот тут Ваське пришлось сделать выбор: или плыть с семейством ван Рейна, чтобы помочь устроиться на новом месте, или спасать воеводского сына.
Он выбрал долг дружбы.
Когда лодка заскользила по темной воде и мерно заплескали волны, он взбежал по каменным ступеням причала:
– Войнушка, беда, они тебя опознали.
Воин Афанасьевич опомнился.
Вдвоем они наскоро увязали все имущество и побежали куда глаза глядят, даже не рассчитавшись за конурку на чердаке.
