Неделя без Орихиме далась трудно для всей компании друзей. Без ее внимательных участливых глаз становилось неприемлемо грустно, без ее звонкого смеха – невыносимо пусто, без ее нелепых умозаключений и ужасных кулинарных экспериментов – невероятно пресно. Вопреки многим своим странностям, она всегда умела найти подход к каждому человеку, умела безвозмездно подарить то, чего ему, этому человеку, могло так не хватать: Татсуки – нежность, Чаду – общение, Урюу – восхищение, Рукии – участие, Рангику – дружбу, Тоширо – уважение.
Сама Ичиго получала от дружбы с Иноуэ – понимание, не требующее лишних слов или ответной отдачи. Как бы эгоистично это ни звучало, беря во внимание романтические чувства Орихиме, Куросаки нуждалась, точно вампир, в постоянном присутствии этой оптимистически настроенной, жизнерадостной девушки. Каким-то отдаленным ощущением Орихиме напоминала ей ту, давно забытую себя, еще не столкнувшуюся с печалями и болью утраты. Каким-то образом, Иноуэ залечивала ей эти невидимые раны. Какой-то силой она выстояла за них обоих, не сломавшись, оставаясь прежней, общительной, милой и чуткой девочкой, полной противоположностью Ичиго.
– Куросаки, смотри! Какой-то свет показался впереди!
– Да, Исида, – кивнула Ичиго, – похоже, мы наконец-то достигли его... Уэко Мундо.
Путники остановились, как вкопанные, едва сделав шаг на серебристо-песчаную гладь из перехода между мирами.
– И?.. – Пауза нависла над ними. – Это, что, и есть Мир пустых? – растерянно произнесла Ичиго.
Вокруг, действительно, оказалось пусто. Абсолютно ничего, кроме страшно режущего по глазам искристо-белого песка, простиравшегося бескрайней пустыней. Там же, где белый бесконечный горизонт все же заканчивался, песок сплетался с тяжелым чернильным небом, лишенным абсолютно всех звезд, но с одиноко горевшим остроконечным месяцем в зените.
– И че за фигня?! – выругалась синигами. – Куда нам идти, блин?!
Чад не знал ответа – в его голове вертелись те же ругательства, но в виду своей неразговорчивости, он решил не произносить вслух того, что Куросаки и так уже раз двести прокричал на всю пустыню.
– Ксо! Ксо! Ксо! – бегала Ичиго вперед и назад, размахивая руками и пиная ногами ни в чем не повинный песок. Правда, он таки ужасно раздражал ее одним только своим видом. Если бы в силах Ичиго было развеять эту чертову унылую картину по ветру, она бы, не раздумывая, сделала это.
Исида скептически смерил напарника:
– Куросаки, от твоих истерик нет никакого толку.
– Истерик?! Да я просто в бешенстве!!! Чертов Урахара, почему он не сказал, что делать, когда мы окажемся в этой дол-ба-ну-той-пус-ты-не?!
– А тебя не посещала мысль, что Урахара-сан мог и не знать о ее существовании?
Ичиго задумалась: в словах Урюу, безусловно, присутствовало рациональное зерно, хотя, чтоб шляпник и не знал чего-то...
Она покосилась на высокомерного и довольного собой квинси и отметила в сотый раз, как же ее доводил до белого каления этот «несостоявшийся жених»!
– Куросаки, хватит сверлить меня глазами своего злобного пустого. Я не тешу себя иллюзиями, какие чувства ты ко мне питаешь. – Ичиго испуганно посмотрела на того, кто врожденной проницательностью мог просчитать ее секрет на раз. Однако Исида продолжил монотонным голосом лектора: – Противостояние синигами и квинси основывается на их подсознательно-одинаковой ненависти друг к другу. – Он поправил очки на переносице и добавил привычным бесцветным тоном: – Но мы здесь ради Иноуэ-сан и сражаться бок о бок нам с тобой не впервые.
«Зануда... – подумала Ичиго. – Никаких эмоций. Только расчетливый анализ и взвешенные действия. Никакой импульсивности. Полная моя противоположность. Такая же, как и с Бьякуей...»
– Ты чего, Куросаки?
– Что «чего»?
– Твои щеки вдруг покраснели, – хмыкнул Исида.
– Завались! – наорала на него Ичиго, ругая себя в душе, что вновь выпустила чувства на поверхность.
Думать о чем-то другом, кроме врагов и будущих сражений, сейчас было совершенно ни к месту. Но образ капитана Шестого отряда, так тесно и бесцеремонно въевшийся в ее сердце, заставлял женскую сущность Куросаки давать неуместные романтические импульсы даже здесь… Конечно, до столбенеющей при каждом его появлении Рукии с неизменным: «О, нии-сама!» Куросаки, слава богу, было далеко, но отчего тогда она чувствовала себя так, точно становилась все ближе и ближе к этому помешательству?! Неужели темноволосый капитан, мечта всей женской половины Сейрейтея, затронул и ее, Ичиго, струны души?
«Ну, ты ж у нас тоже баба-синигами! – расхохотался Хичиго внутри. – Можешь дерзать!»
«Тебя забыла спросить!» – парировала Куросаки, стараясь не думать о высоком красавце в серебристо-белом шелковом шарфе, развевавшемся на ветру с плывущим ароматом сакуры.
«Твою мать, Куросаки! – заверещал Хичиго. – Ты стоишь посреди края Пустых, а думаешь хрен знает о ком?!»
Девушка тяжко выдохнула: «О-хо… Ну, почему мой Пустой всегда прав?»
