Виктория остановилась и отстранилась от Керина. Она стояла посреди залы и, снизу вверх, смотрела ему в глаза. Взгляд её выражал решительность и возмущение.
— Керин, позволь мне самой решать!
— Нет! — твёрдо ответил он. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы обрекать на вечные мучения. Я знаю, что ты хочешь остаться со мной, но здесь ты не будешь счастлива. Твоё счастье для меня дороже всего на свете!
— Твоё счастье для меня дороже всего на свете… — эхом повторила за ним Виктория.
Они долго молчали, глядя друг на друга. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Виктория подняла руку и коснулась его щеки. Он накрыл её ладонь своей и прикрыл глаза, растворяясь в её нежном прикосновении. Виктория не могла оторвать от него взгляда, так сильно она любила его, так сильно хотела остаться с ним до конца своей жизни.
Когда Керин открыл глаза, она проговорила:
— Я исполнила твоё желание. Я подарила тебе последний танец. Ты должен дать мне что-то взамен.
— И что же ты хочешь? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Керин.
И Виктория взглянула на него и попросила:
— Керин, расскажи мне, наконец, свою историю.
— Я родился ровно 621 год назад в столице Артанции, в городе Саланже, тогда ещё самом прекрасном и процветающем на континенте Старой Европы, — начал Керин. — Саланж был не похож на все остальные крупные европейские города с их ужасными крепостными стенами, плотным кольцом встающими по внешнему периметру города, с их неуклюжими домами из песочных булыжников, расположенными в полном беспорядке, с этими примитивными рынками и грубо высеченными соборами, с площадями, крытыми битым кирпичом и с толстыми дворцами неопределённой формы. Нет, Саланж был совсем другим! Его окружал ров с водой, а крепостная стена была высокой и венчанной куполами. В самом центре города находились три королевских дворца, а все остальные строения располагались вокруг них идеально ровными лучами, именно поэтому Саланж называли Городом Солнца. В полдень, когда солнце стояло высоко над головой, он весь искрился, потому что его лучи золотили изящные соборы и фонтанные площади, рыночные места, где можно было найти любой товар, поместья богачей, являющие собой великолепные образцы архитектуры, и дома простых людей, выстроенные в строго геометрическом порядке и поделённые на районы. Этот город не описать словами, это действительно стоило видеть!
— Я никогда не была в Саланже… — с сожалением проговорила Виктория. — И никогда, наверное, так и не побываю…
Керин невесело улыбнулся.
— А я провёл там всё детство. Я родился в богатой семье, мой отец был приближённым правителя, поэтому мои детские годы прошли весьма беззаботно. Но конец четырнадцатого столетия разрушил всю мою жизнь. Мне тогда было девять лет…
Виктория закусила губу, производя в уме сложные математические расчёты. В математике она была не сильна, но несколько минут спустя всё-таки сумела высчитать год, о котором говорил Керин. И ахнула.
— Тысяча триста девяносто четвёртый год… — прижав ладони к лицу, проговорила она. — Мы проходили по истории… Алмазийская война, самая разрушительная, самая кровавая… Ой, Керин, я и забыла, что она началась из-за вражды Артанции и Флоренцийской империи.
Керин кивнул.
— В тот день, когда Флоренцийская империя напала на нас, погибли мой отец и старший брат. Они были в королевском дворце, и в первые же минуты войны его взрывом разнесло на кусочки. Если ты слышала об этом, ты, наверное, знаешь, что мешки с порохом были заложены по всем периметру дворца: брат правителя оказался предателем и уже давно подготавливал план внезапного нападения.
Виктория утвердительно мотнула головой.
— Мы с матерью и младшей сестрой бежали из города, — продолжил Керин. — К сожалению, небольшой городок Лас Палатос, в котором мы временно поселились, вскоре был охвачен чумой, как, впрочем, и большая часть Старой Европы. Вспыхнувшая война, проливные дожди, отвратительная еда сделали своё ужасное дело: болезнь торжествовала повсюду. Моя сестра тоже заболела, но каким-то чудом ей удалось выжить. Когда мы уезжали из этого кошмара, ехать приходилось буквально по трупам: гибло так много людей, что хоронить их было и некому и негде.
Керин прервался. Виктория сидела, немая и бледная, с диким ужасом впитывая в себя каждое его слово. Она уже жалела, что попросила Керина рассказать ей о его жизни, потому что слышать о мучениях возлюбленного было невыносимо тяжело. Но она точно знала, что выслушает до конца. Потому что, вслушиваясь в его речь, она представляла себя на его месте и страдала так же сильно, как он, а это делало их ближе. И ещё — она знала, что некогда была частью той его жизни, и сейчас ей действительно казалось, что она припоминала прежнюю себя.