— Помешать? — приподнял брови граф, изображая притворное удивление. — Разве я сказал "помешать"?
Виктория остановилась и со злостью вырвала свою руку из его.
— Я не хочу больше с тобой танцевать! — рассерженно произнесла она. — Мне вообще надоел этот дурацкий приём. Я ухожу!
Она отстранилась от графа, развернулась и направилась к выходу, намереваясь покинуть залу. Кто-то остановил её, взяв за руку. Виктория повернула голову: рядом стоял Керин.
— Не надо пока уходить, Виктория. Подари мне танец. Последний.
Конечно же, она не могла ему отказать. Она кинулась в его объятия, словно спасаясь в них от всего, что пугало или беспокоило её, и Керин закружил её по зале, унося прочь в мир счастья, тепла и света. Музыка снова изменилась: теперь она стала лёгкой и изящной; так поёт для влюблённых соловей в ночи или звенят под солнцем первые капли весеннего дождя.
Виктория сходила с ума. Близость Керина, прижимающего её к себе так сильно, что два их сердца бились единым ритмом, пленяла её, зачаровывала, заставляла позабыть все тревоги и волнения и наполняла сердце безграничным покоем. В этот момент для них никого не существовало; они были вместе и только вдвоём, далеко-далеко ото всех и навсегда. "Нет, думала Виктория, с упоением вдыхая аромат, исходящий от волос Керина — смесь запахов костра, морской пены и зелёного чая, никогда, никогда я с ним не расстанусь! Что бы там ни говорил граф, я всё равно буду с Керином! Я не смогу жить без него, я не смогу без него быть счастлива…"
Он взглянула на Керина и вдруг обратила внимание, что он всё равно грустит. Эта грусть таилась в его глазах постоянно: даже когда он был с Викторией, даже когда улыбался, неведомая тоска никогда его не оставляла.
— Керин, почему ты не радуешься? — спросила Виктория. — Тебе не нравиться танцевать со мной?
— Ну что ты такое говоришь? Как это может не нравиться? — отозвался он.
— А почему ты тогда такой грустный? Это из-за меня?
— Нет! Нет, ну что ты? — он наклонился и поцеловал её волосы. — Нет, любимая, конечно же, нет!
— А из-за чего же? — не умолкала Виктория. — Из-за Блунквилля? Ты хоть когда-нибудь бываешь тут счастлив, а?
Керин уставился на неё, поражённый её словам. Казалось, сама мысль о том, что в Блунквилле можно быть счастливым выглядела для него кощунственной. Он вдруг вздохнул и ещё ближе прижал к себе девушку. Музыка стала печальнее и медленнее, их танец — тоже.
— Знаешь, Виктория, я очень устал. Ты даже представить себе не можешь, что значить жить здесь. Видеть каждый день страдания потерявших души людей, быть в постоянном одиночестве, лишённым снов, надежд, желаний, стремлений…
Виктория едва слышно всхлипнула и больше не издала ни звука. Музыка, окружающая со всех сторон и поглощающая их в себя, завораживала. Но Виктория больше не слушала её — она слышала только голос Керина.
— Вначале, попав в Блунквилль, я был беспредельно счастлив. Это место казалось мне идеальным, потому что здесь было всё, чего я желал: вечность и свобода. Я радовался, что никогда не умру, что могу теперь делать всё, что захочу, что могу получить любую вещь и оказаться в любом месте — пределы ограничены лишь моей фантазией. Но шли годы, и я стал понимать, насколько это моё счастье было иллюзорным. Я понял, что вечность — ни к чему, если тебе не с кем коротать её, а одиночество превращает свободу в рабство.
Керин на некоторое время замолчал. Виктория чувствовала недоговорённость и не решалась его перебивать. Несколько минут они танцевали молча, потом Керин снова заговорил.
— После того, как ощущение счастья схлынуло, и я понял, какую глупость совершил и что ничего уже не вернуть, я испугался. Я много лет жил в постоянном страхе. А потом мной овладела злость. Я возненавидел Блунквилль, я крушил мебель, бил зеркала, кричал на всех, кто попадался на моём пути. Но после я понял, что всё это бесполезно и меня охватило бесконечное отчаяние.
— Сейчас ты тоже чувствуешь отчаяние? — спросила Виктория.
— Нет, — ответил Керин, — сейчас я уже ничего не чувствую. Я безумно от всего устал. Я запутался во времени: иногда бывает невероятно трудно отличить секунду от часа и месяц от года. И каждый день — совершенно одно и то же: одиночество и тоска. Я боялся смерти, потому что жизнь, какой бы она ни была, казалась мне слишком прекрасной, чтобы терять её. Но я изменил своё мнение. Теперь я жажду избавления от этой жизни. Человек не должен жить больше, чем ему предназначено. После шести сотен лет, проведённых в Блунквилле, я могу сказать, что те самые яркие краски жизни, которые я так любил, стали теперь серыми, и я очень жалею, что не наслаждался ими, пока они ещё были цветными…
— Я знаю, почему ты мне всё это рассказываешь, Керин, — склонив голову к его груди, произнесла Виктория, припоминая недавние слова графа. — Ты боишься, что если я останусь в Блунквилле, меня будет ожидать то же самое.
— Да! — согласился юноша. — И поэтому ты не останешься в Блунквилле. Я не хочу, чтобы ты страдала так же, как я.