Иной раз мы, писатели-фантасты, уверяем себя, что нынешний массовый подъем интереса к нашему делу связан с успехом космических программ, всех этих полетов с людьми и без людей, и фотографиями, присланными с лун, которых еще никто и никогда не видел, – не говоря уж о кольцах, сплетающихся вопреки известным законам физики. Однако дело не в этом. Истинная причина безумного коммерческого успеха современных научно-фантастических фильмов вот в чем: производители спецэффектов совершили квантовый скачок в своем ремесле; такие фильмы, как «Близкие контакты третьего вида», «Чужой» или «2001», потрясающи – и так же потрясали бы, изумляли и вызывали трепет, если бы мы до сих пор ездили на «Фордах» модели А. Может, тогда даже сильнее.
Да, звездолеты больше не болтаются на веревочках, не дрожат, не качаются и не дергаются у нас перед глазами, как в старом сериале «Флэш Гордон». Монстры – больше не надувные резиновые игрушки, неуклюже подражающие фантазиям рядового десятилетки. Фабрика мечты достигла ныне немыслимого совершенства. Все, что я, как автор, только могу измыслить – в Голливуде воплотят в жизнь, чтобы напугать вас, или поразить, и в любом случае убедить. Вот почему НФ-фильмы в наши дни работают – в отличие от былых времен, когда детишки на субботних послеобеденных сеансах ржали и свистели, глядя, как Лон Чейни-младший выползает из фальшивого болота, чтобы наложить проклятие мумии на какую-нибудь очередную идиотку.
Конечно, как писатель, я был бы рад, если бы в кино использовались и сами мои идеи, а не только основанные на них спецэффекты. При всем потрясающем визуальном воздействии «Чужой» (возьмем его для примера) не дает нам ничего нового в плане понятий, способных пробудить не чувства, а разум. Монстр здесь – просто монстр, космический корабль – просто космический корабль. «Звездный путь» много лет назад дарил зрителям куда больше свежих и смелых идей, чем нынешние высокобюджетные НФ-фильмы, и неудивительно: ведь сценарии для этих часовых телевизионных серий писали величайшие тогдашние фантасты. Немного устаешь от того, как люди оказываются роботами, безвредные на вид формы жизни оборачиваются кровожадными, но очень предсказуемыми космическими осьминогами, и прежде всего, от битвы при Мидуэй, которую снова и снова разыгрывают в открытом космосе. Хотя должен признать: загадочные, музыкальные, почти религиозные обертоны «Звездных войн» и «Империя наносит ответный удар» меня заворожили. Нет, и здесь то и дело ощущаешь все тот же трепет, то же ожидание чуда. И если в конце непременно нужно взорвать орбитальную станцию – бог с ней, в конце концов, она так красиво разлетается по экрану в кислотных тонах. Вот величайшее из писаных правил: научно-фантастический фильм оканчивается не всхлипом, но взрывом[79]. Наверное, так и должно быть в этой лучшей из видимых галактик.
Идея, которую я хотел изложить на бумаге, была связана с определением «человеческого». Драматическая форма, в которую я завернул эту идею: столкновение людей в буквальном смысле, нас самих – и инопланетной формы жизни, обладающей теми глубинными чертами, которые я связываю с человечностью. Не двуногие с увеличенной поверхностью коры головного мозга – перефразируя старую поговорку, раздвоенная редиска, умеющая думать, – но организм, обладающий человеческой душой.
Простите, если слово «душа» вам не нравится, другого термина я придумать не могу. Разумеется, когда я писал «Уаба» – в дни моей юности и политического активизма в Беркли, – самому мне и в голову не приходило, что ключевой ингредиент уаба – душа; я был пламенным радикалом и атеистом, совершенно чуждым религии. Но даже в те дни (мне было примерно двадцать два) я стремился противопоставить истинную человечность тому, что позже назвал «андроидом или рефлекторной машиной», которая выглядит как человек, однако им не является – предмет моего выступления[80] в Ванкувере в 1972 году, через двадцать лет после публикации «Уаба». Зародыш идеи, выраженной в этой речи, скрыт здесь, в моем первом опубликованном рассказе. Разница связана с эмпатией – или, как называли ее в былые времена,
