Основная претензия, которую много раз повторяет Уоррик, – склонность фантастики предупреждать об опасностях новых технологий, как для отдельных людей, так и для общества в целом. Что ж, неприятно, но факт: писателей-фантастов тревожат модные тренды, они беспокоятся о том, какие утопии могут вырасти в будущем из настоящего; в этом и состоит главная ценность фантастики. Говорят, было когда-то время, когда наука и прогресс считались синонимами. Теперь же мы тревожимся, и на то есть причины. Не потому что ничего не знаем о состоянии мира или о прорывах в науке. Целую главу Уоррик посвящает моим романам и рассказам, в которых действуют роботы, и даже приводит мои слова: «Величайшая перемена, которую переживает сейчас наш мир, состоит в том, что живые существа становятся все более вещами, а механизмы – все более одушевленными». И что? Мне не дозволено смотреть на это с тревогой? Кто решает, о чем фантастам можно писать и тревожиться, а о чем нет? Книга Уоррик восхваляет меня, определяя мои работы как значимые, однако присваивает себе роль арбитра, призванного судить чужую точку зрения и чужую тревогу. Но и точка зрения, и предмет тревоги в фантастике определяется взаимодействием между автором, редактором и читателем; критик здесь всего лишь зритель. Читателю нравится то, что я пишу? – отлично. Не нравится? – тогда и говорить не о чем. «Значимость» – из правил другой игры, в которую я не играю. Начиная читать, а потом и писать фантастику, я думаю о чем угодно, только не о значимости. Сидя в школе на геометрии и потихоньку читая вложенный в учебник номер
Если академический мир аннексирует научную фантастику, это приведет ее к гибели, что бы ни думали по этому поводу Дилейни, Расс, Лем и Ле Гуин, единогласный хор жаждущих академического одобрения, словно оправдания на высшем суде. Но я смотрю налево и вижу потрепанный, без обложки номер
