— Неладно что-то у них, Катенька, — сообщила тетка, оставшись с племянницей наедине в ее комнате. — Я в Богоявленской церкви была на Никольской, где Строгановых двор. Службу отстояла, все ждала, что появится кто-то, — сам барон или старшая внучка его, сестра Анны, либо тетушки ее. Никто не пришел, зато после, в лавке иконной, встретила племянницу графа Шереметева, старуху Салтыкову, уж она известная сплетница, так я ее и расспросила…
— Ну говори же, Акулинушка, — заторопила Катя. — Что узнала?
— Говорит, уже третья седмица пошла, как Строгановы в доме заперлись, как в крепости осажденной, никого не принимают, никуда не выходят. Привратник визитеров даже на порог не пускает, дескать, больны все…
— Больны? — задумчиво повторила Катя. — Думаешь, правда?
— То-то и оно! — не без торжества отозвалась тетка. — Салтыкова, видишь ты, говорит, доктора ни разу не приглашали, а ей ли не знать!.. Небось, от темна до темна только и глазеет в окна, что там у соседей происходит. Что же это за хворь такая, что доктор не надобен?
Некоторое время Катя молчала, обдумывая услышанное.
— Думаю, ты права, Акулинушка. Это действительно кажется подозрительным. И если это та самая Анна, то, похоже, что таким образом семья пытается скрыть от света ее побег. Должно быть, они не теряют надежды, что она вернется, возможно, ищут ее… Кстати, а что, родителей у Анны нет?
— Сирота она, — сообщила Акулина, — только и есть, что дед, Николай Григорьевич, да сестра Глафира.
— И что они собой представляют?
— Ну, Николай Григорьевич старец почтенный, слова худого про него не скажу. Он из младшей ветви рода Строгановых, и держался всегда особняком от родни, хотя и богат несметно, как вся эта новая знать. А Глафира… что про нее сказать? Вековуха, годочков двадцать шесть-двадцать семь уже. Не так хороша, как Анна, но тоже недурна собой. Только уж очень себе на уме, да спесива без меры.
— Это у них, похоже, фамильное, — усмехнулась Катя, вспомнив «мертвую невесту». — Что же делать, Акулинушка? Мне поговорить надо с бароном или его старшей внучкой, выяснить, та ли это Анна.
Акулину передернуло:
— А ну как и вправду больны они, Катенька? Вдруг оспа, или еще какая напасть?
— Ты же привита от оспы, так чего боишься? — рассмеялась Катя. — Успокойся, Акулинушка. Сама знаешь, обо всех случаях оспы следует властям сообщать, таких больных в Оспенный госпиталь увозят. Кто бы посмел умолчать, императорского указа ослушаться?
— О ком это вы? — дверь спальни отворилась и на пороге, испытующе глядя на дочь, появилась княгиня Софья Петровна. — Оспа, у кого?
Акулинушка испуганно застыла. Катя, мысленно выругавшись, поднялась на ноги.
— Ни у кого, maman, — как можно спокойнее ответила она. — Мы говорили о Строгановых. Они, кажется, больны, но это не оспа.
— Строгановы? — Софья Петровна произнесла эту фамилию с презрением, точно сплюнула. — Какие у тебя могут быть дела со Строгановыми?
Катя молчала, лихорадочно соображая, что ответить. Maman была известна лишь очень сокращенная и вычищенная история ее дорожных злоключений, в которой, разумеется, не было места ни цыгану Драгомиру, ни баронессе Канижай, ни «торговцу редкостями» Сильвестру Стрешневу. По словам Кати, после падения кареты с моста и гибели гувернантки и слуг, ее спасли люди некоей вполне приличной дамы, которая и довезла ее до Москвы в своем экипаже.
Разумеется, и эта версия тогда вызвала у maman бурю негодования на непослушание дочери. Тем более, что фамилия доброй самаритянки, наскоро выдуманная Катей, была Софье Петровне абсолютно неизвестна, и выяснить ее личность не представлялось возможным. Утеря кареты, четверки отличных лошадей, и гибель слуг тоже вызвали немалый гнев княгини. Не было в ее бесчисленных попреках и выговорах только одного: хоть мало-мальского беспокойства за судьбу дочери, которая чудом осталась жива.
— Я встретила на почтовой станции в Твери младшую внучку барона, — на ходу сочиняла Катя. — Она ездила на богомолье, и сильно задержалась в дороге из-за… из-за сломанного экипажа. Я просто хотела сообщить ее родным, чтобы они не тревожились о ней. Хотя бы письмом, если вы позволите, maman.
— Ни в коем случае! — отрезала Софья Петровна. — Ты девица, тебе писать мужчине — непристойно!
— Но ведь барон уже старик… — нерешительно возразила Катя.
— Как бы то ни было! Еще не хватало, чтобы Шехонские якшались с этими парвеню. Пусть Акулина напишет письмо от своего имени, с них и этого довольно!
Катины пальцы, нервно теребившие отделку корсажа, непроизвольно сжались в кулаки, так что ногти впились в ладони. Как опостылел ей этот резкий, вечно недовольный тон! Усилием воли обуздав накатившую злость, она заставила себя склонить голову и кротко отозвалась:
— Хорошо, maman, как скажете.
