Та листва, что сухая лежала на земле, устилая собой всё — вспенилась тоже, пошла волной, поднялась… растолкав тесные стволы.
Картофельный Боб с размаху ударился ногой обо что-то, что скрывала эта листва, как лужи порой скрывают в себе цепкие коряги. Это что-то — сначала шибануло его по щиколотке, потом взмыло вверх, подброшенное его ногой — какая-то осиновая палка… недавний слом, ещё сочащийся горькой влагой от торчащих в разные стороны перекрученных волокон… Палка запрыгала в ногах Картофельного Боба, то падая плашмя, то отскакивая от земли расщепленным комлем — и Картофельный Боб, разумеется, запутался в ней ногами и кубарем полетел через неё в траву… Та, засыпанная палым листом, была колючей и мягкой одновременно — рухнув навзничь, Картофельный Боб почти не ощутил падения, просто его тело укололо разом во всех местах, острые стержни стеблей приняли удар на себя и несколько мгновений так и держали Картофельного Боба на весу… затем надломились и скатили его в прелую шуршащую мякоть.
Картофельный Боб прокатился по ней, потом замер, уткнувшись лицом в обнажённые белые корни.
Он лежал так очень долго…
Звенело в голове, и глотка продолжала гонять туда-сюда раздирающий, наждачный воздух. Где-то в груди, в самой глубине — прыгало сердце, будто одинокая картофелина в ведре. Это потаённое бултыхание понемногу передавалось земле, и нечёсаные травяные патлы на ней — некоторое время подрагивали в такт ему…
Какая-то птица крикнула его имя в вышине над Картофельным Бобом, но тот лежал вниз лицом, а потому не видел, черны ли её крылья…
Он был в таком изнеможении, что уже не чувствовал страха — сил на него попросту не осталось.
Он зашевелился в траве — собрал в одну кучу руки и ноги, разлетевшиеся по всему лесу.
Пиждак и сорочка под ним — скатались до самых лопаток, и сломанная падением трава нещадно колола его в голые бока.
Птица наверху крикнула ещё раз.
Он возился на четвереньках, не совсем понимая, что делает. Он искал что-то — руки сновали в траве, раздирая спутанные патлы.
Ещё никогда Картофельный Боб не обращался с растениями так грубо. Он понял это и ощутил жгучий стыд — намного сильнее того, какой он испытал однажды, усомнившись в честности дядюшки Чипса или в доброте покойного дядюшки Туки. Тогда Картофельный Боб заскулил и обнял лес… обнял траву под собой, прикоснулся осторожно к надорванным полуобнаженным корням. Трава зашелестела вокруг, когда он сделал так… волны вспучились и прошлись — трава сама протянула к нему цепкие свои пальцы, узловатые на сгибах… и ощупала его с ног до головы, тронув мочки ушей, края ноздрей, коснувшись моргающих век. Трава прислушалась к его мыслям и вдруг разошлась перед ним, обнажив у самых корней то, что он искал — ту осиновую палку, что уронила Картофельного Боба.
Картофельный Боб обрадованно схватил ее за изжеванный комель и поднялся с колен — навстречу птице.
Та по-прежнему кричала, но уже далеко — где-то за лесом. Покачиваясь, Картофельный Боб стоял посреди травы, которая тоже качалась вместе с ним… и, сжимая палку, смотрел на небо. Там трепетали верхушки деревьев, распыляясь на мокром ветру… там неприкаянно бродили пегие облака, заползая одно в другое…, но нигде не было видно метущегося злого крыла. Картофельный Боб был один тут, наедине с дикой травой, понимающей его мысли… но, в отличии от картофеля на его поле — не способной ничего сказать в ответ…
У него снова, в который раз уже за сегодняшний день, защемило сердце — давящая боль прыгнула из середины груди, проколола его до самого горла. Мгновенной слёзной поволокой смазало зрение. Резко замолотило внутри — будто мотор под полом Буса, когда тот взбирался на гору…, но — нет, это сердце его дёргалось, такими же рваными толчками, как мотор. Потом оно вдруг споткнулось… замерло…
Картофельный Боб сломался — и не было рядом умного дядюшки Чипса, который способен починить всё, что угодно…
Беззвучно хватая воздух ртом, Картофельный Боб пережидал эту жуткую тишину в груди. Запоздавший на пару сердечный удар потряс его — с диким шумом в уши хлынула кровь, больно кольнула его в макушку, и вялое мясо на его животе несколько раз судорожно сократилось.
Картофельный Боб попробовал пошевелиться и ощутил мгновенную зябь, пронзительный холод в мышцах… будто он совершал сейчас нечто чудовищное — собственными руками погружал отборный семенной клубень в осеннюю, уже начавшую леденеть землю…
Он обхватил себя руками за плечи и затрясся, как в лихорадке. Помолчавшее, будто в сомнении, сердце — ударило повторно… всё ещё не совсем уверенно, но уже заводясь…
Медленно, по одному шагу, отступала раздирающая боль от загрудной кости. И в ту пустоту, что обнаружилась после её ухода — жадно пенясь и клокоча хлынули те чувства, исчезновения которых Картофельный Боб и не заметил даже во время приступа … Сначала вернулся звук — шелест мокрой листвы сверху, шебуршание травы вокруг, утробные скрипы качаемых ветром деревьев…