И вряд ли кто-то пожалеет беднягу-предпринимателя, молящего всех встречных-поперечных о подряде на поставку картона-сырца, невыгодного для перевозки и заполнившему его собственные склады — дёшево… ещё дешевле… почти даром… Никто не пожалеет такого. Разве что Старый Хрыч, промурыжив дядюшку пару недель в своей дорогущей приёмной — пожмёт плечами и вынет откуда-то пухлый договор… как ту соломинку. С виду наблюдателя совсем хлипкую, но такую прочную на вид, когда утопающим оказываешься ты сам.
Таким вот образом Соренсет получает возможность засунуть в свою глубокую глотку сразу два лакомых пирога — бумагоделательную фирму, связанную по рукам и ногам долговыми обязательствами, и будущий государственный заём, коим он и спишет разом все свои былые издержки. А он немало их наплодил, приучая фирму дядюшки к короткому поводку.
Роберт Вокенен перестал расхаживать и снова сел, расправив газету на коленях.
Сквозь стеклянную дверь павильона по-прежнему просвечивала асфальтовая полоса шоссе, а за ним, на другом его берегу — начинались ломкие поля, смыкающиеся границами наделов и переходящие постепенно в отроги зеленого леса…
Роберт Вокенен глубоко вздохнул. Он смотрел на этот далёкий и будто нереальный лес, и что-то давно забытое, какое-то щемящее чувство, мшистое и хвойное — снова зашевелилось в его душе.
Он был человеком солидным и не знал этому названия, но ощутил его вдруг столь явственно, что оказалось — веки его трепещут. Наверное, это сквозняки долетали через неплотно прикрытую дверь…
Внезапно и сильно заволновавшись, он встал. Ему вдруг стало душно под стеклянной крышей павильона — та лишь усиливала утреннее солнце и ставила преграду свежему ветру. Она лишь мешала утру развиваться по собственным правилам, неписанным и естественным — превращала утро в душную западню, накрыв его пропылённым стеклянным колпаком. Будто бабочку накрыли стаканом…
Эта крыша — совсем как старик Соренсет, — решил вдруг Роберт Вокенен с испугавшей его самого ясностью.
А ведь точно…
Отчаянно, как в детстве, захотелось на воздух. Он оставил газету на скамье и пересёк станцию, заторопившись к дверям. За ними было пыльно, но гораздо более свежо и прохладно. Он прошёл по асфальтовой заплате пустого перрона и спустился ногами в редкую траву. Откуда-то из-под ног взвился серый кузнечик. Он испугал Роберта Вокенена, подпрыгнув так высоко, что сумел зависнуть около его носа, потом щёлкнул жёстко раскрывшимся крылом и мотнулся в сторону. Роберт Вокенен против воли пытался проследить за ним взглядом — но не сумел разглядеть серое на жухлом. Кузнечик канул…
Солнце, набирая силу, уже искажало очертания далёких рощ. Округлые холмы стояли против света — так, что тени ничком ложились к их собственным подножьям. Роберт Вокенен поймал себя на том, что смотрит туда, не отрываясь.
Как-то по-особенному суматошно, словно отмечая зачастивший пульс, тикали часы на запястье. Если верить их звукам — минуты падали одна за другой в траву около ног. Он прошёл ещё немного вперёд — чувствуя, как минуты сторонятся его и отпрыгивают, если он оказывается слишком близко…
Вполне возможно, что это тоже были кузнечики… Роберт Вокенен всё равно не смог бы различить против света, что там постоянно подпрыгивает…
Пока он шёл, солнце чуть сместилось в небе, окончательно распахивая перед ним залитый светом простор. Роберт Вокенен оглянулся на бус-станцию — та была уже далеко, только отсвечивала распахнутая наполовину стеклянная дверь…
Какая-то черная птица метнулась вдруг над его головой — слишком низко. Тень от траурных перьев беззвучно скользнула по траве… Роберт Вокенен отпрянул в коротком испуге, но это была просто ворона — чёрная, как уголь, и наглая, будто дворовый кот. Она сделала круг над головой Вокенена — он безуспешно попытался отмахнуться от неё шляпой, но ворона не отставала. Тогда он резко взмахнул руками и оглушительно хлопнул ладонями над головой. Это-то ворону проняло — она ударила крыльями, быстро набрав высоту… и полого заскользила в сторону холмов. Своим видом и повадками она также напомнила ему Соренсета.
Роберт Вокенен только головой покрутил. Неприятно, но о нём сегодня напоминало всё…
— Старый хрыч! — с наслаждением вслух сказал Роберт Вокенен, выходя их травы и возвращаясь на асфальтовую твердь. — Э, как меня проняло…
Он подумал так ещё раз, когда медленно, шаг за шагом возвращаясь к стеклянным дверям, обмахиваясь шляпой на ходу:
Э, как меня разобрало… А я ведь едва не промахнулся, надо же… Сам Стреляный Лис — едва не оплошал, едва не сунул морду в прямо раскрытый капкан. Хорошо, что сработали инстинкты… Его лисье чутье…
Он представил вдруг себя настоящей лисицей, грозой курятников — как рывком успевает отдёрнуть назад морду… И впору ему сейчас только презрительно тявкнуть, но ведь нужно признать самому себе — он успел это почувствовать: кожей, упругим усом, встопорщенным рыжим волосом… Успел почувствовать этот холод едва-едва не сомкнувшихся на его морде стальных челюстей. Успел оценить витую силу пружины, и шаткую, почти невесомую чуткость язычка с приманкой.