Тогда, в молодости — подобное казалось не более, чем забавным. Он даже, помнится, потратил несколько минут на кривляние и хохот — целился пальцем куда-нибудь, и угорал над тем, что получалось. Смех, да и только… И вправился тот палец вполне гладко — щёлк, и он на месте. Не было ни опухоли, ничего такого — он почти тут же, немедленно, ощутил потребность в мелодии и опустил руку на струны… и всё двигалось, как надо — точно по аккордам и вовремя…
Всё потому, — с сожалением подумал Бобби-Синкопа, — что я тогда был молод тогда…
Не совсем юнец, но всё-таки молод — сны были длинные и кровь… такая живая. И заживало всё — просто как на собаке.
Он улыбнулся и потёр щетину тыльной стороной ладони.
Кто же знал, что однажды старые псы принимаются зализывать рубцы, оставшиеся с юных лет?
Позже этот выбитый из сустава указательный палец — дал о себе знать. Бобби-Синкопа стал старше, вынужден был ухаживать за кистями и долго боролся с профессиональными заболеваниями гитаристов — всеми этими остеохондропатиями… Странное дело, этот указательный — словно состарился быстрее всех прочих пальцев…
Оказывается — так бывает. Порой некоторые особо хитрые аккорды уже давались Бобби-Синкопе с трудом. Но удивительно было ещё и то, что в них вообще стала возникать потребность. Когда он был молод, он играл совершенно другую музыку.
Всё было намного проще тогда — как снег падали мелодии.
Он мог написать новую вещь хоть где — сидя на ступеньках придорожной закусочной, например. Абсолютно не тяготясь присутствием людей — лишь только подбирая ноги, когда другие посетители входили и выходили. Ему не нужны было тогда ни одиночество, ни кюммель. Он не стоял часами у витрины, разглядывая этикетки, мысленно прикладывая под язык экзотичные названия и прислушиваясь к себе — бутылки любого местного пива было вполне достаточно. Он ставил её, не допитую и до половины, около своих ног, и клал руку на струны…
Он помнил, что ощущал тогда эту потребность ежеминутно. Она постоянно была с ним. Достаточно было чуть посильнее ворохнуть маетную мембрану в груди, сделать следующий вздох чуть более глубоким… Посмотреть, например, как садится солнце за бетон автострады… или, если заката не предполагалось прямо сейчас — просто посмотреть на небо. Да, куда угодно посмотреть: на небо, на далёкий асфальт, на лес, темнеющий вдали, на колесо буса, подкатившего к посадочной площадке — разгоряченная пыльная резина, всякие мелкие камушки, что, подпрыгнув, ложатся в тень остановившегося колеса…
Достаточно было посмотреть в лицо молоденькой официантке… услышать, как шуршит её передник, когда она тащит ему скворчащий бутерброд, прямиком со сковороды.
Посмотреть на разморенного старого пса в тени.
На чёрную птицу, разевающую клюв на приближающийся бус.
Ему не требовалось тогда мудреных аккордов, и выбитый палец долго ещё не был помехой…
Музыка, которую он сочинял — становилась всё лучше и лучше с каждым записанным альбомом.
Это признавали все — и андеграунд, каким он и сам был в те времена, и жюри Оркестрового Братства, и даже чопорные фраки из государственной филармонии. И даже — он сам признавал это… Да, так и было — эти гитарные рифы, берущиеся из ниоткуда — поражали тогда его самого. Они раскачивали самые основы, на которых стоял музыкальный мир… раскачивали… и роняли их к ебеням в конце концов. Совершенно обыденные вещи — после его игры выглядели совсем-совсем по-другому. Привычные уютные мысли людей — крошились в тонкий песок и осыпались к ногам. И не держала ничьих других следов эта тонкая пыль.
Он ведь помнил — стадионы и площади, заполненные огоньками зажигалок. Многие тысячи пар ладоней, вскинутые ему навстречу.
Он чувствовал тогда, что способен доказать им всем…
Доказать, что человек способен ходить даже по такой невесомой пыли, по настолько тонкому льду…
А теперь… ему уже ничего не нужно доказывать.
Никто больше и не сомневается — Бобби-Синкопе и его гитаре всегда есть что сказать, и голоса их по-прежнему громки. Вот только…
Странное дело, но… ему не удавалось больше поймать подобного состояния одним движением руки по струнам.
Не удавалось заставить свою чёртову душу содрогаться, как раньше — одним-единственным аккордом, мощным и правильным.
Он продолжал сочинять и понемногу его мелодии прибавляли зрелого мастерства, становились всё лучше и лучше с точки зрения гитарной техники, но делались всё длиннее и… путаней. Не было более той простоты, что пугала и завораживала когда-то его самого.
Должно быть, — подумал однажды Бобби-Синкопа, — все простые аккорды — закончились. Я уже сыграл их все.
Или это мысли его стали более запутанны, а значит и мелодии более сложны?
Может и так… — подумал Бобби-Синкопа, поднимаясь с колен и оставляя поврежденную руку в драке в покое на какое-то время.
Ведь должен существовать ответ на всё это… Почему бы ответу — не быть таким?