Он так ясно представил себе это, что вдруг ощутил кожей — и холод непрогретого помещения, и целительное тепло, идущее от камина… услышал треск пламени, лижущего торцы поленьев, и ощутил тяжесть пледа на своих коленях. Плед был словно с картины Гоннеля, или с витрины музея колониальной истории — старая добрая клетчатая тонна шерсти, придавившая бёдра… тяжёлая и тёплая, будто только что издохшее животное. Бобби-Синкопа мысленно шевельнулся, чтобы поправить его, и выдуманное кресло под ним — скрипуче покачнулось. Огонь вздрогнул в каминной топке, щёлкнула груда пылающих поленьев и плюнула из глубины алым углем ему под ноги. Бобби-Синкопа — старчески кряхтя — нагнулся и нашарил бронзовую рукоять кочерги. Чтобы не дать креслу откачнутся назад, он не спешил выпрямиться — подкатил уголёк кочергой обратно к зеву из почерневших от копоти кирпичей… пристроил его там, где дощатому полу не угрожала опасность протлеть до сухого нутра и вспыхнуть. Потом медленно опустил кочергу на пол и откинулся на спинку, опять принимая всю тяжесть пледа коленями. Кресло скрипнуло, как большая виолончель, и он медленно поплыл назад… затенённый потолок прошёлся над ним — туда-сюда, будто огромное опахало из плохо проструганных досок.
Ему стало так спокойно от этой картины, что он прикрыл глаза — продолжая видеть огонь сквозь веки …
Но упала капля дождя — должно быть самая последняя…
Он тряхнул головой… и этот согревший его огонь исчез — Бобби-Синкопа по-прежнему стоял среди высокой мокрой травы, и лес, в котором он так и не нашёл одиночества, знобко трепетал за его спиной. Он поежился — хотя дождь и перестал, но травяные стебли ещё роняли капли ему за шиворот. Он страшно устал и промёрз до костей… но, если он хочет всё-таки закончить ещё одну новую мелодию — то ни горящего камина, ни теплого пледа не предвидится пока впереди. Одна дорога в никуда…
Он сделал очередной шаг по ней, и под ногами тотчас захлюпало.
Ветер снизился и прошёлся над самым ухом — будто прошептал ему что-то вездесущими языками травы.
Однажды… — вроде бы услышал Бобби-Синкопа… — Однажды ты устанешь настолько, что зима — покажется тебе неплохим выходом.
Осень, весна, лето… они хороши, пока их ждёшь с нетерпением.
Убери преграду между собой и ими — и они останутся лишь маетной дурнотой…
Мы — знаем одного такого человека…
И — знаем теперь ещё одного…
Мы — хотим вам помочь…
Я так устал, — снова подумал Бобби-Синкопа. — Чёрт… как же я устал… До галлюцинаций… До голосов в траве.
Он остановился — дыша тяжело и редко.
Он не понимал даже — в какую сторону идти.
Кажется, уже и одного шага не сделать…
А может, — внезапно подумал он, — моя зима уже наступила? Я просто не заметил первых заморозков… вернее — заметил, но убедил себя в том, что это просто слишком холодные ночи выдались…
Так и бывает, — думал он, выбирая ботинками место, куда проще наступить.
Сначала слишком холодные ночи… Что в них такого? Ну, выпал утром иней вместо росы — открываешь один глаз, и видишь хрупкий кристаллический налёт на травинке, что подпирает щёку. Этот холодный блеск — словно разрезает зрачок… надвое. Человек испуганно моргает — и глаз источает паническую слезу. Как же холодно… Иней не понимает различий между травой и спящим в ней человеком — он просто накрывает собою всё… Человек ворочается и с трудом поднимается, оказавшись разом посреди строгого кристаллического мира — ледяной контур повторил каждую из миллиарда поверхностей… даже со сгибов брезентового балахона осыпается всё тот же толчёный лёд. Что тогда делать человеку? Стряхивать эти признаки грядущей зимы с рукавов, и гадать — взойдёт ли солнце, будет ли оно достаточно тёплым, чтобы растопить весь этот лёд… или же только осветит его, наполнит свечением иней в волосах человека, который в этот раз не проснётся…
Не останется будущего, всё вокруг замрёт в неизменном настоящем…
Почти как сейчас…
Под ботинками Бобби-Синкопы хлюпает.
Он идёт теперь по голой земле, которая слишком жирна, чтобы пропустить сквозь себя такое количество дождевой воды. Ботинки тонут в ней тяжёлыми рыжими носами. Он с трудом вытаскивает ноги, обнажая земляные язвы своих следов — делает несколько длинных надсадных шагов, прежде чем его подошвы вдруг находят надёжную опору.
Бобби-Синкопа оглядывается — он, оказывается, забрёл на чьё-то поле…
Вокруг, насколько хватало глаз, росли крепкие на вид картофельные кусты… посаженные отчего-то не прямыми рядами, как было бы привычно видеть, а беспорядочно, наобум, словно фермер был слишком нерадив или же просто пьян — свалился с сеялки, разбросав клубни по всей округе.
Поле, однако, было идеально ухожено… и Бобби-Синкопа несколько минут гадал, откуда у него взялось такое впечатление, пока не понял: земля без комков.