— Я больше не передовой парусник армады, — пьяно закричал он, растопыривая плед на своих плечах, — торящий новый курс в незнакомых водах. Я понял — Океан Музыки настолько широк, что его не пересечь никому. Я спускаю флаг и схожу на берег — пусть моя армада идёт дальше без меня, пусть сама надувает ветром солёную парусину. Я прочно сажусь на мель — тут, в округе Мидллути. Я знаю — пройдёт совсем немного времени, и прочие гитарные капитаны перестанут ждать моего возвращения. Они найдут себе другого флагмана, так бывает всегда. Место у руля не останется пустым надолго…
Поленница под его ногами — вдруг поехала… Ловя ускользающее равновесие, Бобби-Синкопа несколько раз широко взмахнул клетчатым плащом, но всё-таки не удержался — полетел вниз вместе с брякающим водопадом дров… Ему ещё повезло, что упал лопатками на утоптанную землю, а не хребтом на вставшее стоймя полено. Дрова валились на него сверху — на грудь, на лицо… он не обращал на них никакого внимания.
Главное было сказано… и он, Бобби-Синкопа — не сыграет не единой мелодии больше…
Он ждал от себя этих слов уже давно и, всё равно — до этого момента страшился произнести их вслух.
Иногда он чувствовал, как эти слова ворочались на дне его сознания, среди прочих неотвязных мыслей — будто примериваясь всплыть…
Он считал, что когда это всё же случится — он будет уничтожен ими, раздавлен… Однако тот покой, что ждал его в пустом натопленном доме — делал всё вокруг таким лёгким и правильным. Его голова была одуванчиком, на который дунул ветер — рассталась разом со всеми тяжёлыми мыслями. Да и всё его тело — тоже стало вдруг пустым и лёгким. Земля под лопатками… крыльцо, к которому он подполз, и стена, опираясь на которую он поднялся… даже деревянная колода, на которую присел — были мягки на ощупь, словно бутафорские…
Он спохватился — не сломал ли инструмент, обрушив на него поленницу… осталось ли у него что передать неизвестному пока молодому приемнику, кроме лаковых щепок….Гитара была цела — стояла у стены чуть поодаль, и отблески со звёздчатого неба так и скользили неслышимо по натёртой его пальцами меди…
Надо бы на гвоздь её повесить, что ли… — подумал Бобби-Синкопа, выкусывая дровяные занозы из тыльной стороны ладони.
Ему хотелось сделать напоследок что-нибудь символичное.
Поднять в последний раз стакан за упокой своей души… по-отечески поцеловать музу в лоб — на прощание.
Но кюммеля не осталось совсем, а тронуть струны он не посмел — и пары часов не прошло, слишком рано ещё для платонических объятий.
Сидя на деревянной колоде, он составил план дальнейших действий — как только рассветёт, он сходит в Городок-неподалёку, купит там еды и выпивки. Никакого кюммеля больше, никаких экзотических бутылей — он возьмет себе упаковку самого кондового местного пива, один из тех сортов, какими тутошние фермеры запивают бутерброды с котлетами… Пива, от которого тяжело ёкает в боку, а моча делается обильной и тёмной.
Ещё, пожалуй, он купит в лавке фунтовый молоток и десяток длинных гвоздей. Конечно, ему хватит и одного, но он возьмёт целый десяток — чтобы в нём, чего доброго, не заподозрили висельника. Он вобьёт гвоздь в стену этого покинутого дома, перехлестнёт его гитарным ремнём, и закрепит этим действием своё право жить здесь. Если всё-таки явится хозяин… ладно, вид того денежного кирпича, что всю дорогу бесцельно бултыхался в кармане рваной накидки — наверняка сможет его убедить.
Вот тогда, — решил Бобби-Синкопа, — можно будет подумать и о лопате для снега. И хорошем топоре для колки дров. И о самих дровах тоже…
Он наведёт справки у местных — сколько тут выпадает снега, и откуда преимущественно дуют зимние ветра. А когда подсохнет, он нарвёт и насушит травы, накопает и намнёт жирной глины у дороги — и законопатит щели, чтобы сквозняки не выстуживали дом и не мели по углам. Он починит к первым холодам скрипучую дверь — если сумеет, конечно… Столько нужно успеть сделать до первых холодов — ему и некогда будет тосковать о музыке.
Бобби-Синкопа думал обо всём этом, и в груди его медленно и неуклонно теплело.
Он заметил вдруг, как сильно просветлело небо над ним.
Белёсый край у горизонта расширился и поднялся, вытолкав яркозвёздную темноту взашей. Воздух вокруг — не был больше прежней чёрной пеленой, топящий в себе самые пристальные взгляды. Бобби-Синкопа видел уже и поле вокруг — натоптанную петляющую тропу, по которой он сюда пришёл, и полчища картофельных кустов, её стерегущих. Вчерашний дождь подмыл основания их корней — порой там, где сходились вместе узловатые плети, раскрывалась сама земля… как чаша, подносящая дары земные, и от её пологого дна светились гладкими боками светлые картофелины.
Сам не свой, Бобби-Синкопа поднялся со ступени и шагнул туда… сразу же оказавшись у кромки поля.
Вопрос завтрака, похоже, был уже решён за него самим этим местом, его приютившим — Бобби-Синкопа нагнулся и поднял пищу с земли… так просто, словно весь этот мир был сотворен только ради него.
Наверное — так и жили люди в раю… — подумал он. — Пока рай не отторг их прочь.