А по серьёзному была взята установка, к чему легко склоняется ухо слушателей: изменник родине. У нас вообще для травли приняты никогда не аргументы, но самые примитивные ярлыки, грубейшие клички, наиболее простые, чтобы вызвать, как говорится, "ярость масс". В 20-е годы это был "контрреволюционер", в 30-e - "враг народа", с 40-х - "изменник родине". Ах, как листали мои военные документы, как искали, не был ли я хоть два денёчка в плену, как Иван Денисович, - вот была бы находка! Но впрочем, с закрытых трибун можно плести доверчивой публике любую ложь. И понесли годами, годами, по всем близким и отдалённым аудиториям, по всей стране. Солженицын добровольно сдался немцам в плен! Нет, целую батарею сдал! После этого служил у оккупантов полицаем! Нет, был власовцем! Нет, прямо служил в Гестапо! Снаружи - тихо, никакой травли, а под коркой - уже опухоль клеветы. Как-то проводил "Новый мир" читательскую конференцию в Новосибирске - прислали Твардовскому записку "Как вы могли допустить, что в Вашем журнале печатался сотрудник гестапо?" Таким образом, общественное мнение по всей стране было вполне подготовлено к любой расправе надо мной. А всё-таки - эпоха не та, не раздавить без гласности.
Правда, пришлось публично признаться, что я был боевой офицер, что моя боевая служба безупречна. Туман повисел-повисел без дождя и стал рассеиваться.
Тогда началась новая кампания обвинений, что я сам передал "Раковый корпус" на запад. С закрытых трибун чего только ни врали как на границе (неизвестно где) задержали знакомого моего знакомою (имён - никаких), а у него в чемодане двойное дно, а там-то - мои произведения (названий никаких). И эту дребедень серьёзно внушали всей провинции, и люди ужасались, какой я злодей, опять-таки изменник родине. - Потом с исключением из Союза писателей открыто мне намекали, чтоб я убирался из страны - под ту же "измену родине" подводя. Потом - вокруг Нобелевской премии. Со всех трибун заладили: Нобелевская премия - иудина плата за предательство своей родины. И сейчас повторяют, не стесняясь, что могут бросить тень, например, на Пабло Неруду. Незапасливо оскорбляют всех нобелевских лауреатов и сам институт Нобелевских премий.
(Но ведь "Август Четырнадцатого" передал заграницу сам - и это действие не инкриминируют)
Пока хватает ума не инкриминировать. Но честная "Литературная газета" и здесь допускает сокращение, невинное, как все её "сокращения". "Солженицын сразу передал рукопись своего романа за границу", - о, не ложь! упущено самое маленькое после того как предложил семи советским издательствам - "Художественной литературе", "Советскому писателю", "Молодой гвардии" и разным журналам, не хотят ли они хоть прочесть, хоть полистать мой роман - и ни одно не изъявило желания даже взять его в руки. Как сговорились. Ни одно не ответило на моё письмо, ни одно не попросило рукописи.
Однако, появление "Августа" надоумило моих преследователей о новом пути. Дело в том, что в этом романе я подробно рассказал о материнской и отцовской линиях. Хотя моих родственников знали многие ныне живущие друзья и знакомые, но, как ни смешно, всеведущая госбезопасность только из этого романа и узнала. Тут они и бросились "по следу" с целью скомпрометировать меня - по советским меркам. Усилия их при этом раздвоились. Сперва ожила опять расовая линия. Верней, еврейская. Специальный майор госбезопасности по фамилии Благовидов кинулся проверять личные дела всех Исаакиев в архивах Московского университета за 1914 г в надежде доказать, что я - еврей. Это дало бы соблазнительную возможность "объяснить" мою литературную позицию. Ведь с появлением исторического романа задача тех, кто травит меня сложнеет: мало опорочить самого автора, ещё надо подорвать доверие к его взглядам на русскую историю - уже высказанным и возможным будущим.
Увы расовые исследования сорвались: оказался я русский.
Тогда сменили расовую линию на классовую, для чего поехали к старой тётке, сплели статью из её рассказов и поручили бульварному "Штерну" напечатать.