Кстати, Вы замечаете, что "Литгазета", и никогда не спорившая с моими произведениями и взглядами по существу, никогда не отважившаяся напечатать обо мне ни одного подлинного критического разбора, хотя бы самого враждебного, ибо тем самым приоткрыла бы часть невыносимой правды, - она в суждениях обо мне как будто и вообще потеряла свой голос, как будто лишилась собственных критиков и авторов. В нападках на меня она всё прячется за перепечатки, за бульварный журнал, за иноземных журналистов, а то даже - эстрадных певцов или жонглёров. Я этой робости не понимаю. Может быть потому, что "с детства вскормленные уксусом, как говорят в Финляндии" становятся же всё-таки и образцовыми соц. реалистами и даже пробираются в руководство Союза писателей и той же "Литгазеты"?..
Так вот, по заданию "Литгазеты" финский журналист Ларни взялся написать и напечатать не у себя в Финляндии, а ещё в третьей стране, взялся натянуть зубами стальную пружину. Смертельный номер. Знаете, как бывает в цирке, выходит дураковатый клоун, все над ним смеются, он лезет куда-нибудь к мастерам, под купол, на проволоку, вдруг виснет на зубах - и весь цирк замирает и видит, что он совсем не клоун, что он пошёл на смертельный номер. Ларни намекает на какие-то намёки, я так могу понять: что в моём романе социал-демократ-пораженец Ленартович высказывает в 1914 г. сочувствие к тому, чтобы Россия потерпела поражение и тогда она перестроится социально. Именно так желали и рассуждали все с-д-пораженцы в отличие oт так называемых социал-патриотов, то есть с-д-оборонцев, и Ларни, как коммунист, вероятно же это знает - и всё-таки безрассудно натягивает стальную пружину зубами, не понимая, как легко сорваться самому. Он натягивает отсюда, что сам автор, то есть я (отнюдь не социал-демократ!) "не прочь видеть немцев победителями" - и уже, кажется, не в 1914, а в 1941 г. ("1" и "4" отчего не переставить местами, руки свободны!)
Вот уж чего в моём романе и духа нет так это пораженчества. А они всё равно натягивают. Любой ценой им нужен газетный плацдарм, чтобы следом печатать "гневные письма трудящихся", как уже бывало не раз. Бессовестное мошенничество прессы, которая не привыкла к поправкам и опровержениям. Ах, как бы нужен им плен, как нужна их литературной критике справочка из Гестапо! Если так натягивал на глазах у всего цирка, то что ж они чудят с бесконтрольных закрытых трибун!
Конечно, это не последняя ложь, впереди их, наверно, больше, чем позади, против всех лжей не оправдаешься, пусть навешивают. Да может, кто-нибудь и другой ответит вместо меня. Интервью - не дело писателя. Девять лет я воздерживался от интервью и нисколько не жалею.
Вообще, известность - густая помеха, мною времени съедает попусту. Ещё не тянут меня на заседания, как других, спасибо, исключили. Хорошо мне было работать, когда никто меня не знал, не упражнялся басни обо мне сочинять, не собирал подзаборных сплетен, вроде этих проходимцев Бурга и Файфера.
(В чём состоит план.)
План состоит в том, чтобы вытолкнуть меня из жизни или из страны, опрокинуть в кювет, или отправить в Сибирь или чтоб я "растворился в чужеземном тумане", как они прямо и пишут. Какая самоуверенность, что те, кого ласкает цензура, имеют на русскую землю больше прав, чем другие, рождённые на ней же. Вообще во всей этой травле - неразумие и недальновидность тех, кто её ведёт. Они не хотят знать сложности и богатства истории именно в её разнообразии. Им лишь бы заткнуть все голоса, которые неприятны их слуху и лишают сегодня покоя, а о будущем они не думают. Так неразумно они уже заглушили "Новый мир" и Твардовского обеднели от этого, прислепли от этого - и не хотят понять своей потери.
Кстати, недели две назад в "Нью-Йорк Таймс" было напечатано письмо одного советского поэта, Смелякова, где он оспаривает моё поминальное слово о Твардовском.
(О доступности западной прессы.)
Нет, не видим, но иногда сквозь скрежет глушения слышны западные радиостанции. Если что узнаём о своих же событиях, так оттуда.
Этот новый выпад против меня поразителен по форме: казалось бы, вся печать в их руках, а ответить мне негде ближе, чем в "Нью-Йорк Таймс"! Вот что значит бояться правды: отвечать мне в советской печати - пришлось бы меня хоть немного цитировать, а это невозможно. А по содержанию: удивительно, что Смеляков спорит, как будто меня не читавши. Я пишу, что задушили "Новый мир" и этим способом убили Твардовского. Смеляков обходит: "у Твардовского были тяжёлые минуты". Я пишу, что Твардовский написал о фронте искреннее, чище всех. Смеляков кривит: значит, "Твардовский отрицательно относился к советской армии?" Откуда это? Я написал буквально "чей мягкий увещательный голос, который слышали все", Смеляков выворачивает "Солженицын приписывает Твардовскому свои иллюзии, что в некий день советская власть рухнет и новое поколение построит новую Россию". Перечтите моё поминание, - где там такое?