Надеваем марлевые повязки, пыль на них красно – черная как запекшаяся кровь, выходим из каптерки. Бушует Афганец и марлей закрыты у нас рты. Непроницаемой стеной стоит красно – бурая пыль, так тяжело дышать и не видать, что там вдали. С закрытыми ртами, сомкнутыми губами и сузив глаза почти ничего не видя, идем мы на посты. Мы не знаем, что ждет каждого из нас.С закрытыми ртами, сомкнутыми губами исузив глаза прошли мы по этой войне. И что бы выжить в этой буре, надо думать только о простых вещах: «Пожрать, выпить, поспать, как офицеров обмануть, как не нарваться на пулю, не подорваться на мине». А все остальное … повторю короткое пожелание своих сослуживцев: «Да пошло оно все на хер!»Пусть каждый сам хоронит своих мертвецов. И все несет и несет тучи песка красно – коричневая буря, которую мы называли просто по имени: «Афганец».
А ещё в первые месяцы службы в Афганистане было у меня тайное горе. Очень много оно мне нравственных страданий принесло и чем сильнее я о нем хотел забыть, тем чаше мне про него напоминали. Дело в том, что мне просто фатально не везло с воинскими званиями. Ну то что я единственный в учебной роте в Гайджунае при выпуске получил чин ефрейтора, это еще не горе, со всяким такая беда может случиться коли такое звание в армии предусмотрено. Как говорится: с кем не бывает. А вот то что в роте куда попал служить, я оказался единственным ефрейтором меня сразу как-то насторожило. Рядовые у нас были, сержантов хватало, а вот ефрейтор я один. И чего ранее со мной никогда не было, стал я при перемещениях по батальону и бригаде погоны солдат срочной службы разглядывать. И вот через пару недель мрачное подозрение превратилось в твердую уверенность, я не только в роте, но и во всей бригаде единственный ефрейтор. Как же мне за это досталось! Если командир роты со зловещей улыбкой спрашивал меня: «Вы это, что себе позволяете, товарищ ефрейтор?» То я сразу понимал, никакие отговорки не помогут, меня подловили с очередным нарушением, и будь готов ефрейтор получить хороших ну просто огромным трендюлей. Если командир взвода лейтенант Петровский с утра вставал с левой ноги, а я в недобрую минуту попадался ему на глаза, то он обязательно спрашивал: «А почему вы товарищ ефрейтор предусмотренные уставом знаки различия на погонах не носите?»Дело в том, что свой гайджунайский позор, тоненькую сиротскую и такую одинокую лычку я на погоны никогда не пришивал.А Петровский требует: «Немедленно пришить, а потом прийти и доложить» Несколько раз я слезно умолял командиров:
-Ну разжалуйте вы меня! Ну чего вам стоит, я же не отпуск прошусь в конце то концов.
-Товарищ ефрейтор! – с суровой офицерской лаской пенял мне капитан Акосов, - вы совершенно о товарищах по роте не думаете.
-Это еще почему? – чувствуя грядущее издевательство угрюмо спрашивал я.
-В трудный час посмотрит на вас, товарищ ефрейтор, наш боец, - улыбается ротный, - ему сразу на душе веселее станет, он то нормальный солдат, а уж никак не ефрейтор,
-И пришейте наконец знаки различия, - добавляет Петровский.
-Ну на конец это то по желанию, - хохочет ротный, - а вот на погоны обязательно
Ну ладно офицеры, не слишком уж и часто они вспоминали о моем воинском звании, а вот сослуживцы по роте … Вот сколько звезд на небе столько раз я и выслушал что: «лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора». Я стал мрачен, злобен и ужасно раздражителен. Особенно меня Фарид Валитов боец из второго взвода доставал. Он татарин как и я, только я с Волги, а он крымский. Призвали его из Узбекистана. Прозвище у него Челубей. Так вот эту фразу про сына и дочь, он аж на трех языках повторял, на русском, татарском и узбекском. Еще у нас и настоящий немец во втором взводе служил, из Казахстана парня призвали, так вот его Челубей попросил выучить как поговорка про ефрейтора и на немецком языке звучит. Тот его и обучил. Теперь уже и на немецком прокаркал мне в лицо Челубей поговорку про ефрейтора. Достал он меня полиглот хренов. Два раза я гордо бросал ему вызов: «Ты козел! Пойдем поговорим!» И два раза был избит, роста мы были одного, но мышечной массой он меня раза в три превосходил. Жизнь моя стала горька, судьба туманная, военная карьера неопределенна, а воинское звание «ефрейтор» ненавистно. В сладких мечтах я видел, как стою перед строем роты, а с моих погон «с мясом с корнем» срывают ненавистную лычку. И вот, дело в феврале было, сплю я на своей койке в палатке, помимо тощего байкового одеяла еще и шинелью укрылся и снится мне чудный, просто волшебный сон.
