— Чума павшим от всякой заразы счёт ведёт, это я помню, — вздохнул Яробор. — Вот эта — смерти кровавой. А ты чем, юница, занимаешься? Али теперь за побитых молнией не Перун ответствует?
— Я гроза электриков, — произнесла та.
— Ну, раз знаешь теперь кто мы, — продолжила Чума, — буду тебя поучать. Сейчас деньги не золотые и не серебряные, а бумажные.
— Деревянные? — изумился Яробор. — Так у меня в лесу дерева столько, что княжество купить могу, вместе с князем.
Моры одновременно засмеялись.
— Нет, всё сложнее. Злато в казне хранится, а бумажки — лишь написанное о них обещание оплаты.
— Все долговыми расписками платят, — пробормотал Яробор. — И бунта нет? Ведь казначеи и обмануть могут. Злато у них, что хотят, то и сделают.
— Ну, обманывают порой. Как без этого, на то они и казначеи. Но это чуть-чуть. Потому и бунтуют одиночки. Не страшно.
Чума поглядела на Искорку и достала из небольшой котомки бумажный свёрток. Пока разговаривали, Лугоша уплетала ложечкой пахнущую молоком и ягодами снедь, время от времени облизывая испачканные губы. Ручейница переводила любопытный взгляд то на дядьку, то на помощниц богини смерти.
— Платят ныне и вовсе без бумажек, — продолжила Чума, раскрыв свёрток.
Она достала оттуда небольшую тонкую вещицу с буковками и цифирями и протянула лесному богу.
— Честным словом? — усмехнулся тот, взяв вещицу.
— Почти. Это банковская карточка. Она помнит, сколько злата-серебра у тебя в казне лежит. Расплатишься, там деньги из кучки в кучку перекрадут. Пин-код четыре нуля. Это чтоб не забыл. Украсть-то у тебя не украдут.
— И сколько у меня злата-серебра?
— Четыре фунта червонных задатка. Это много. Это две тьмы по великому счёту деревянных рублей, то бишь два миллиона. Ещё по полфунта златом ежемесячно будут тебе в кучку подкладывать.
— Забавно, — ответил Яробор, покрутив карточку в пальцах, — токмо непонятно.
— Дьяк тебе срочно нужен, — пробормотала Чума.
Лесовик кивнул и взял пальцами комочки белого зерна с красной рыбой, отправив их рот. Забавная снедь. Роллы, кажется, называются. Он поднял ещё одну как раз в то время, когда Лугоша вскочила с места и схватила стеклянный кувшин с квасом. Девочка сделала несколько больших глотков, и давясь питием, выдавила из себя слова, словно обожглась кипятком изнутри.
— Горькая зелёная гадость. Хуже редьки с чесноком.
Яробор усмехнулся, а потом отпил из маленькой чеплашки чёрной жижи, приятно прокатившейся по горлу.
— Кофе, — подсказала Чума. — Что с дьяком решил?
— Нужен, — согласился Яробор, ещё раз отхлебнув кофия, — только они в ряд не стоят, готовые в лес податься.
— Есть у меня на примете один, — подала голос Травма, — не помер пока. Если поспешим, то будет у тебя и дьяк, и хакер.
— В пекло его, подождёт, — ответил лесной бог, выискивая глазами трактирщицу, — Кофия ещё!
Пятая чарочка кофия закончилась, и Яробор под недовольными от ожидания взглядами мор вышел на улицу из трактира, оглядываясь по сторонам, а следом выбежала Лугоша, зажав в руке яркую рисованную книжицу со снедью из трактира. Мимоходные зеваки таращились на них, как на некое непристойное диво. Они не знали, кто это, но видя в окружении трёх смертей, перешёптывались и гадали. Больше всего они лесному богу, привыкшему к отшельничеству, не по нраву были, эти лбы бездельные, зенки свои распахнувшие.
Люди всё время поднимали свои чудные зеркальца, так, что казалось, будто оные есть у всякого, от мала до велика. И так любили они свои зеркальца, что все сии зеркала в разной оправе изваяли и всяко разно разукрашивали.
Моры вместо того, чтоб провести через туман, посадили Яробора с Лугошей в жёлтую самоходную крытую повозку с красной полосой повдоль. Повозка завизжала на разный лад громче лося в вешний гон, да волка по зиме, и помчалась по дороге вперёд. Сверху словно кто сидел и на верёвке привязанным ярким факелом размахивать начал. Токмо факел был цвета ярко-синего. И все пред нею расступались, да телеги в стороны убирали, как чернь перед князем.
Лугоша опять вцепилась в руку дядьке, всё поглядывая через оконце вперёд кареты. А меж тем моры обличие сменили. Платья на них укоротились, превратившись в рубахи по колено с портками мужскими, похожие на исподнее, да на спинах появились большие багряные кресты и надпись, которую не сразу прочесть можно.
«Ре-а-ни-ма-ци-я». Чудное было слово, но сквозило от него чем-то суровым, словно судьбы людские оно вершило.
Яробор опустил взор на свою одёжку, поглядел на Лугошу, задумался. Не пристало так ходить, чтоб белой вороной выделяться средь остальных. Нужно лик сменить. Вспомнил он того мужика, что горделивым боярином их разглядывал. Вспомнил, как другие на него поглядывали. У того одёжа не может быть плоха.
Шкура медвежья тут же белесым пламенем вспыхнула, растаяв без следа, а всё остальное превратилась в тёмно-серую одёжу, что увидено было на том наглеце.
Чума слегка улыбнулась, оглядывая лесного бога, и кивнула, одобряя выбор.
— Галстук можно расслабить, — произнесла племянница Мары Моревны.
