Она попеременно надела его то на одну руку, то на другую, вытянув перед собой, как золото красное.
— Мартышка и очки, — едва слышно буркнул чародей, но Лугоша на то и дикая лесная девка, чтоб услышать.
— А мартышка — это кто? — спросила она, не сводя глаз с жёлтой полоски гибкого не пойми чего, заставив поперхнуться и покраснеть колдуна.
Яробор едва заметно усмехнулся, он-то сразу смекнул, что человек сравнил её с малым дитём, но всё же слово «мартышка», похожее на прозвище дурачка Мартына, было забавным.
— Давайте в город, — не желая отвечать, позвал колдун.
Яробор, подняв бровь, посмотрел на кареты.
— Без коней?
— А зачем нам кони? Там в каждом по несколько сотен лошадок.
Яробор обвёл взглядом сначала один воз, потом другой. Он не чуял коней. Не чуял в железе и конских призраков. Тем не менее они, преодолевая неразумение и диву дивясь, взобрались на остроносый воз, усевшись сверху под надзором чародея. Колдовства не было, но карета сначала заскулила, потом заревела непонятным голосом. Из двух труб вырвался чёрный едкий дым, и кареты тронулись с места. Лугоша сначала вцепилась в рукав дядьке, испуганно таращась на диковинку, а потом осмелела, начав даже напевать песню.
— Дядь Яробор, совсем как в сказке, когда на печи ехать можно, — произнесла она, — чудеса, да и только.
Яробор улыбнулся и кивнул, сам подмечал виденное вокруг. Ехали по широченной скатерти-дороге на зелёном железном сундуке о восьми колёсах, с пышущими жаром трубами весьма быстро. Ехали вместе со стрелецким десятком, вооружённым чудными пищалями и одетым в чудные одёжи, миновав вскоре небольшую заставу, преграждающую путь всяческим недругам, преодолев большой незримый колпак.
После той сшибки долго пришлось ехать на железной телеге, воняющей странной гарью, словно не дрова горели в печи, а неведомая гадость, но всё же Яробора и Лугошу довезли до самого города. И чем ближе был стольный град, тем больше дивились они. За много вёрст стали видны блестящие на солнце башни и громадные дворцы, украшенные разными рисунками.
Но вскоре их ссадили с верха повозки, оставив пешими идти дальше. Стрелецкий чин сослался на непонятные дела, покаявшись в вине, что не может далече их подвести. Там же они распрощались, подняв напоследок свои зеркальца так, будто через стекляшки смотрели. Яробор непрерывно озирался по сторонам, выглядывая непривычное лесным жителям бытие. Тут и обычный деревенский мужик ходить будет, разинув рот, а уж про лесного бога и вовсе молчать можно, хоть он и старался не подавать виду, ведя себя деланно спокойно. Вокруг них, на дюжину саженей вверх, не меньше, уходили стены огромадных домов. В каждом окне стёкла в два-три аршина, ровненькие-ровненькие. Сколько изб там было составлено одна на другую, со счёта сбиться можно. И все каменные, и ни одного из сосны или лиственницы, а землянок и подавно нет. Хотя нет, были. Люди непрерывным потоком уходили под землю, и таким же потоком выходили оттуда, но всё время новые, словно не землянка то была, а лаз широкий, токмо куда ходили они, оставалось загадкой.
И люди. Они ходили, ряженые непривычно, по широкой улице, устланной тем самым серым наносом, что и дорога, где бой шёл. Люди ходили по окраинам, а посерёдке ездили телеги всякоразные. Сами собой ездили, и без колдовства даже. Их было так же много, как и людей. Видимо-невидимо. Чёрные, как ворона крыло, червлёные, как ягоды земляники, синие, как небо, и прочие. Аж в очах мельтешило. Яробор даже глаза закрыл ненадолго, чтоб в думах порядок навести.
В голове у него кружилась птичкой-невеличкой спасительная мысль, что люди всегда те же, что тысячу лет назад, что сорок тысяч. Ну, наряды другие, ну, возы самоходные, ну, дома высотные. Люди-то те же.
Город меж тем жил своим чередом, кипя, как ярмарка на праздник, пестря нарядами, шумя на всевозможный лад. Прохожие огибали Яробора и его спутницу, посматривая косо на одёжи да на наручи жёлтые, словно те клеймом были, но слов не говорили и перстами не тыкали.
Глаза же лесного бога стали присматриваться к мелочам, а внутренний колдовской взор довершал рисунок бытия. Вот беззаботные юнцы шумно обсуждали какого-то препода. Что это за чин такой, непонятно, потом узнается, как узнается и то, почему он их загрузил каким-то сопроматом, но, видать, не так уж тяжка та поклажа, раз такие костлявые да немощные снести смогли. Всяко легче брёвен для сруба да мешков с мукой на мельнице.
Юнцы остановились и поглядели вслед очень легкомысленно одетой девице, цокая языками и называя её классной тёлочкой. Ещё пара странных слов.
Девица горделиво прошагала в чёботах с высоким-высоким каблуком. Даже дивно, как она ноги не переломала, идя нарочито важным шагом.
