Бывший стражник Антон сидел в углу большой горницы, положив на колени ноутбук, и остервенело водил пальцем по чувственной плашке с такой злой рожей, словно взаправду мог кого убить. Яробор раз заглядывал узнать, чем он там занимается. Оказывается, он руководил нарисованной самоходной телегой, окованной обильно железом, и пущавшей ядра из длинной пушки в такие же телеги, зовущиеся ласково Таньками, видать, по имени той Татьяны, что придумала сию безделицу. Не по нраву эта забава пришлась Яробору. Нет, не то, что Антон ныне бездельничал, а сама забава с рисованными телегами. То ли дело город новый, огромный, интересный, полный всяких новшеств, к коим ещё привыкать и привыкать.
— Я с вояками общался, — проговорил Антон, не поднимая глаз, — там сетуют, что из-за тебя люди погибли.
— Кто? — негромко переспросил Яробор, вздёрнув бровь.
— Два чародея из новеньких пропали.
— Клевещут. Никого я не убил, — отмахнулся он, недовольно скривившись. — Мало ли чего понапридумывают людишки.
— Ты барьер снял, лазутчики орды проникли. Мы всё-таки на войне.
— А, — отмахнулся Яробор, — пустое. Это не моя война, а людская.
Антон на некоторое время замер, а потом снова стал биться с нарисованным врагом, на что Яробор ухмыльнулся, думая, что никогда никто о нем не переживал, и ему самому не след переживать. Даже из-за смертей. Людской век и так короток, чтоб ему ещё счёт по пальцам вести. Одни умрут, другие народятся.
Лучик солнца чуток сдвинулся и упал Лугоше на лицо. Девчурка, спавшая на широкой, укрытой серой овчиной лавке, поморщилась и поджала ноги. Яробор ласково поправил сбившийся платок и положил ладонь на её голову. Девчурка, одетая в домашнее серенькое платье длиной до коленок, мерно и спокойно задышала.
Четыре сотни лет они вместе. Четыре сотни лет назад выгнали Лугошу на болото её же родичи. Хотели принести в жертву. Лесному божеству принести.
Когда буря миров сдула колдовство с этого мира, всяк дух попрятался, а кто не смог, тот сдох. Яробор же потихоньку лишался рассудка, капля за каплей становясь тем зверем, которым был в самом начале своего бытия. Деревня людская, что стала прибежищем прятавшихся от гонений князя Владимира, поклонялась ему. Яробор не сильно радел о деревенских, а как разум совсем на грань угасания встал, стал охотиться на них, аки медведь-шатун.
Хозяин заимки тоскливо вздохнул. Давно это было. Давно.
Жертву ему и раньше приносили. Не впервой это случилось. Бродит, бывало, по ночному лесу девица, слёзы роняет, о пощаде молит, а лесное чудище рыскает рядом, рычит неистово, гонит несчастную в саму чащобу, где потом вырвут у неё сердце да оросят обильно кровью полусгнивший столб со своим ликом.
А тут диво дивное, стоит предо ним дева бесстрашная с серыми, как вода, глазами да в ярком венке из белых цветов и молвит: «Не тро́не них». И молила она о пощаде не для себя, но для своих убивцев, что её долг таков умереть, но сберечь остальных. В тот миг Яробору показалось, что он узрел ту грань человечности, которой была противна алчность и злоба, лесть и зависть. Чистейшая душа.
Четыре сотни лет она одна лишь помогала не угаснуть огню разума лесного бога в пучине дикости и беспричинной ярости.
Яробор улыбнулся и погладил спящую девицу, утопшую в болотине. Он вспомнил, как вырвал хребет той болотной твари, что затащила Лугошу в трясину, а потом рыдал над бездыханным телом. И словно кто сжалился над ним, обратив ту в духа ручья. А может, Лугоша сама не смогла уйти за кромку. Деревенские потом подохли все, как один, от морова поветрия, но тут ничьей вины нет. Сами они.
— Андрюшка, — тихо позвал Яробор дьяка, узрев, что тот быстро щёлкнул клавицами, прежде чем повернулся. — Что пишут люди обо мне?
Паренёк тоскливо глянул на экран.
— Ничего толкового. Ты же не в городе, а в глухомани.
— Ой, брешешь, — протянул Яробор, — молви как есть. Я же чую ложь, и нечего от меня скрывать правду.
— Да так, — нехотя ответил парень, — Есть несколько комментариев. Говорят, есть болотный даун, который, сидя в кустах, от натуги пугает всех своим кряхтением. А ещё говорят, ты ети.
— Кто ети? — нахмурившись, спросил Яробор, — Опять эти неведомые тролли пишут брехню.
Ему представились те духи камня, что у поморов на голых островах живут в морозном море.
«Дурные они, — думал Яробор, — и на язык длинные. Поймать бы одного, да подвесить за этот язык над медленным огнём, чтоб пятки поджарить».
Яробор второго дня с одним долго бранился, так их ещё больше слетелось, как падальщиков на тушу дохлого лося. И грызутся меж собой, подобно псам шелудивым за кость. Хозяин заимки сперва чуть экран не расшиб со злобы, а потом понял, что глупо это, не надобно уподобляться тем упырям зазеркалья. Не по чести это.
— Ети, это лесной человек, типа обезьяны, — поёжившись, ответил Андрюша.
— Не видели они, стало быть, лесных людей, — пожал Яробор плечами. — А дауны это кто?
— Юродивые, — ещё сильнее сгорбившись, промолвил дьяк.
